Волков. Велесова ночь
Фуражка, передник и нагрудный знак присутствовали, зато метла почему-то осталась валяться где-то в углу. Дворник затоптал носком сапога окурок, уселся поудобнее и тут же потянулся за свежей порцией дурмана. Я обратил внимание сначала на портсигар, блеснувший в полумраке то ли серебром, то ли сталью, а потом и на запах. Дешевый третьесортный табак обычно вонял так, что вокруг дохли не только комары с мухами, но и воробьи, но сейчас ничего подобного не наблюдалось. Напротив, поднимавшийся кверху дымок скорее намекал на «Рекорд» или даже «Герцеговину Флор» по тридцать копеек за пачку.
Круто для обычного работяги. Да и сам парень выглядел… свежо. Гладко выбритый, холеный, щекастый и, пожалуй, еще и слишком молодой, чтобы махать метлой. Такие редко идут в дворники. А вот в шпики – запросто.
Значит, я все-таки не зря поостерегся, решив наведаться к старому товарищу не обычным маршрутом, через двор и парадную дверь, а обходным, по крыше соседнего здания. То ли сам колдун, скрытый под маской Геловани, то ли кто-то из младших сыскарей озаботился слежкой за друзьями и знакомыми покойного капитана Волкова.
Даже странно, что их не заперли под замок всех до одного.
Я прошагал по крыше чуть дальше, отыскал вход на нужный мне чердак и, выдавив дверь, спустился на третий этаж, где во всех доходных домах обычно располагались просторные и богатые «барские» апартаменты. В коридоре, на мое счастье, никто не дежурил, так что оставалось только постучать.
Дверь открыло очаровательное создание в белом передничке на темное платье – слишком уж короткое для той, кто выполняет только обязанности горничной, не отвлекаясь на прочие запросы молодого господина. Не то чтобы внезапно обретенные капиталы так уж сильно ударили моему товарищу в голову, однако отказывать себе в простых радостях он не любил, не умел и уж точно не собирался. Прислуга женского пола менялась в этой квартире в среднем раз в пару недель, и вероятность, что кто-то из девчонок все-таки узнает меня в лицо, стремилась к нулю.
Но эта узнала. Вытаращилась, отступила на шаг, тихо ойкнула – и, закатив глаза, принялась оседать, скользя по стене хрупким плечиком. Я едва успел подхватить ее и осторожно опустить на паркет в прихожей, придерживая ладонью затылок, чтобы бедняжка ненароком не ушиблась.
Хозяин апартаментов оказался покрепче: тоже выпучил глаза до размеров золотого империала, выругался, но сознание все-таки не потерял. И тут же принялся пятиться, тоскливо глядя то на меня, то на оставшуюся на вешалке в прихожей кобуру с наганом.
– Ты это брось, – буркнул я. – Даже не думай.
– Отче наш, сущий на небесах! – забормотал Петропавловский, осеняя себя крестным знамением. – Да святится имя твое, да придет царствие твое…
Дни, проведенные в духовном училище, не прошли впустую. Нерадивый отпрыск священнослужителя не только без запинки тараторил текст молитвы, но и, похоже, успел заново уверовать в Господа. Впрочем, неудивительно: встреча с ожившим мертвецом – определенно не то, что происходит каждый день.
– Да хватит тебе, дурья башка. – Я шагнул в прихожую и прикрыл за собой дверь. – Это я. Живой и почти здоровый.
– Д… д-д… д-да как так-то? – От волнения Петропавловский даже начал заикаться. – В-вовка… Как так вышло?!
– Сам не знаю. – Я пожал плечами и опустился на корточки – обратно к многострадальной горничной. – Давай-ка мы твою барышню на диван определим, чтобы не простудилась. И самовар поставь – а там и поговорим.
Ничего особенно я не делал и не требовал, но Петропавловский никак не мог перестать таращиться. Его как будто приморозило ногами к полу, и даже потрогать меня за рукав он решился, только когда я слегка подвинул его плечом, пронося в гостиную бесчувственное женское тело.
– К-какой самовар, Вовка? Мы ж тебя третьего дня похоронили!
Петропавловский все еще пыхтел, бледнел и дрожал, как осиновый лист, однако теперь к нему хотя бы вернулась способность соображать… ну, частично вернулась. Я не завывал, не парил над полом, не звенел цепями, не пытался вырвать сердце или высосать кровь из шеи, как поступил бы на моем месте любой уважающий себя упырь. И выглядел хоть и преотвратно, но все же вполне живым.
– Господь милосердный… Вовка, а это точно ты?
– Сейчас в лоб как дам – узнаешь, – проворчал я, укладывая горничную на диван. – Самовар, говорю, ставь.
– Да, ты. – Петропавловский кое-как выдавил из себя усмешку. – Теперь узнаю… Но как так вышло-то, что ты живой?!
– Слухи о моей смерти сильно преувеличены. – Я не стал дожидаться, пока хозяин решит проявить радушие, и сам направился в сторону кухни. – Такие дела, братец.
– Я сам гроб видел, Вовка! – Петропавловский бросился за мной следом. – Вот этими глазами!
– Закрытый? – на всякий случай уточнил я.
– Да…
– Ну вот то-то и оно.
Делиться подробностями побега из могилы, равно как и беседовать об истинных возможностях своего Таланта я, конечно же, не собирался. Взглянув на мою серьезную физиономию, Петропавловский многозначительно закивал. Похоже, уже успел придумать у себя в голове версию, достойную самого крутого авантюрного романа. Что-нибудь про подмену покойника, очередной заговор или хитрую многоходовку, придуманную многомудрыми чинами тайной полиции.
Правда, впрочем, была куда занятнее.
– Ладно, братец. Чего это мы все обо мне да обо мне? – Я водрузил самовар на примус. – Лучше скажи, чего у вас тут за эти дни было.
– Ну как – чего?.. Государь помер – аккурат в тот день, когда ты пропал. Говорят даже… – Петропавловский опасливо понизил голос, а потом и вовсе решил не договаривать. – Хотя это ты, наверное, и так все знаешь.
Значит, в тот же самый день… Неудивительно. Если уж вдруг появился тот, на кого можно списать все на свете, – почему бы заодно не избавиться и от императора? Человека прямолинейного и порой даже чересчур доверчивого, однако достаточно сурового и властного, чтобы подрезать крылья даже самому талантливому и амбициозному чиновнику. Колдуну наверняка пришлось поторопиться, чтобы выставить все так, будто я сначала совершил смертоносный ритуал и только потом отправился убивать своего начальника.
– Да уж как тут не знать, – вздохнул я. – Чую, шума было…
– Весь Петербург на ушах стоит. – Петропавловский неуклюже опустился на стул. – Панихида, потом присяги новому государю… Но больше все равно про тебя болтают.
– Князь Сумароков изменил свои показания? – наугад бросил я.
– Да откуда ж мне знать, братец? Но ходили слухи, что из их благородий много кто следствию рассказывал… всякое. Кто-то покаялся даже, но больше доносили. – Петропавловский мрачно насупился. – Наших-то всех отдельно держали, получается, кто утечь не успел. Не по чину простым мужикам с дознавателями беседы пространные вести. Это они с графьями миндальничают да чаи гоняют, а с остальными разговор короткий: говори – или в зубы суют сразу.
Я только сейчас обратил внимание, что вид у моего товарища был, что называется, изрядно помятый. Зубы, к счастью, уцелели, да и полноценных синяков на лице уже не осталось, но ссадины еще не успели зажить.
– Это вас прямо у графинюшки взяли, на горячем? – поморщился я. – Или уже потом?
– Да я ж говорю – кого как. Фурсова нашего на месте скрутили. А я как-то сразу сообразил, что дело керосином запахло. – Петропавловский вдруг заулыбался, явно вспоминая что-то весьма забавное. – Из мужиков кое-кого увести успел, а сам сначала в контору за деньгами, потом домой чемодан собрать… Там-то меня и взяли под белы рученьки.
– Прискорбно. – Я понимающе кивнул. – Но ожидаемо. Мне другое непонятно – как тебя вообще отпустили? После такого то…
– Как отпустили? Да пожалуй, что и не сразу. Повезло – графиня отказалась от обвинений, пожалела. Да и жандармы не злобствовали, даже бить сильно не стали. Только…
Петропавловский вдруг замялся. Словно то, что ему предстояло сказать, было чем-то или слишком опасным и важным, или постыдным… Впрочем, после рассказа о великодушии ее сиятельства и неожиданной доброте имперского правосудия догадаться несложно.