"Фантастика 2025-22". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)

В тот день я сумела ускользнуть от Лушки, продралась через все кусты и заросли, нашла дорогу к тому орешнику, за которым поляна Ворона, но на поляне никого не было. То ли Ворон совсем ушел, то ли просто не желал больше со мной разговаривать.
И обратно вернулась, Леший не мешал.
Что теперь делать, не знала сама, и Лушке о таком не расскажешь, хватит с нее моих закидонов. Вот чуяло мое сердце, что с возвращением отца мой древнерусский курорт закончится. Как быть?
  
На обратном пути, только выйдя на лесную широкую тропу, вдруг увидела нашего козельского священника Иллариона, видно, возвращался из какой-нибудь деревни. Не прятаться же от него по кустам, подошла, поздоровалась. Тот благословил, перекрестив, зашагали рядом, благо ширина дороги позволяла. Вдруг мне пришло в голову, что эта встреча может быть не случайной, и я решилась.
– Отец Илларион, во мне бесы есть?
Его брови чуть приподнялись удивленно:
– Они в каждом есть, только многие справляться умеют.
Я зашла с другого конца:
– Мне, после того как с лошади упала, всякое видеться стало. Про будущее наше, про Землю Русскую… Это плохо?
– Почему же, ты худого никому не делаешь.
– А… мне рассказывать о том, что вижу?
– Это смотря что. Если ты скажешь Нинее, что у нее дите снова мертвым родится, так она и надежду потеряет. Надо знать, что говорить, а чего не стоит.
У меня язык чесался сказать, что у Нинеи, небось, резус-фактор отрицательный и полная с мужем несовместимость, потому живучих детей быть не может, и сказать ей об этом стоит, чтобы лучше кого из сирот взяла. Но я сказала другое:
– А если я про грядущие напасти скажу? Что татары зимой придут, чтобы Землю Русскую разорить?
Священник немного помолчал, потом сокрушенно вздохнул:
– Тебе не поверят, потому что степняки не ходят зимой.
– Так что же, не говорить?
И снова отец Илларион помолчал.
– Это тебе решать. Всегда были те, кто предупреждал, и те, кто им не верил. Даже камнями закидывали. Самой решать.
Теперь помолчала уже я. Конечно, мне решать, но не только в том, о чем говорил священник, я не столько боялась неверия, сколько понимала, что стоит мне начать предупреждать открыто, и я что-то изменю в том мире, куда попала. Но первейшее правило гласило: ничего не меняй в прошлом, в котором оказалась, иначе изменится будущее, и ты не сможешь вернуться в свое собственное. Как я могла сказать такое отцу Иллариону? Как ему-то рассказать, что я из будущего, причем далекого будущего?
– Отец Илларион, это страшная напасть, иго на долгие годы над Русью, если сразу не отбить.
Вот и все, стало даже легче, сделала первый шаг, словно в холодную воду бросилась.
Я ожидала расспросов, усмешки, даже возмущения, но только не спокойного согласия:
– Сколь уж лет про то твердим…
– Про… что?
Вот это да! Я тут страдаю: говорить – не говорить, а они давно все знают?!
– Про кару небесную, про то, что за грехи наши нам воздастся…
Так… батюшку повело в свои проповеди. Это не то, надо его вернуть на грешную землю.
– Я не о том, не о неминуемой каре. Я про предстоящее нападение татар. Они зимой придут, этой зимой. И многие города разорят, сожгут, людей в плен уведут или вообще убьют. Половцы всегда весной ходили, а татары зимой придут. И их во много раз больше, чем половцев.
И снова в ответ потрясающее спокойствие. Он что, не понимает, о чем я говорю? Уж не перешла ли я на английский или французский? Вроде нет.
– Русский люд заслужил кару Господню. За грехи наши тяжкие… за междоусобицы, за то, что брат на брата идет, ненавистью земля полнится, кровью людской поливается…
Тоже мне проповедник добра нашелся!
– Да ведь междоусобицы у князей, а пострадают простые люди!
– У князей, говоришь… А князья что, поединки меж собой устраивают и в одиночку бьются? То-то же… В дружину вчерашний пахарь приходит и меч против своего же соседа обнажает, чтобы ограбить, убить, зарезать! И когда разорит и добычу домой притащит, женка обратно вернуть не заставит и за убитых соседей не спросит, а только будет ждать такого же нападения завтра.
– Замкнутый круг получается, – в ужасе прошептала я.
– Чего? А… да.
– Разорвать можно?
– Можно! Да только захотеть надо, и всем сразу. Вот ты про напасть твердишь, а мало ли ее на Русь за последние годы наползало? Чего же не пограбить тех, в ком меж собой ладу не имеется? И пока не научится люд друг дружку поддерживать, а не князей с их дружинами, будет страдать. А кто вырежет да пограбит, степняки или свои, в том разницы не много…
Мы уже подошли к воротам Козельска, неподалеку стоял отец, о чем-то беседуя с сотником Вятичем.
– Так, может, когда опасность для всех увидят, объединятся, распри забудут?
– Надеешься?
– Верю!
– То хорошо, что вера в тебе есть.
– Верю, и потому буду рассказывать всем, даже если мне верить не будут!
Отец Илларион только перекрестил меня в ответ. Он что думает, я в новые святые рвусь, что ли? Ничего подобного, из меня святая, как из тебя, Илларион, диджей или рокер. Я другого хочу: выполнить поскорей свою миссию (знать бы еще, в чем она заключается!) и обратно домой в свою московскую квартирку размером с ваш терем. Завалиться в ванну с пеной по самые уши, включить телевизор, сварить кофейку… Я бы, наверное, еще долго вспоминала, чего хочу, но поймала себя на том, что стою, как дура, посреди улицы и смотрю вслед уходящему к часовне священнику.
Чтобы прийти в себя, пришлось серьезно встряхнуться. Тем более за мной наблюдали двое – отец и тетка. У отца взгляд озабоченный, но почти довольный, он видел, как священник меня благословлял, и слышал его слова про мою веру. Мой ответ разобрал вряд ли, потому что я стояла спиной, а Илларион лицом. А вот у тетки взгляд какой-то слишком внимательный.
Вообще тетка Анея штучка еще та, есть у нее какая-то тайна, и не одна. Лушка с Любавой друг на дружку не больно-то похожи, но суть не в этом, они внутренне разные. Любава спокойная и какая-то смирная, но не строгая, как Анея. Я однажды спросила, в кого она, ответили, что в отца. Тогда в кого Лушка? В Лушке словно тысяча чертенят разом спрятались, но она и хваткая, как сама Анея, сильной женщиной будет. Выходит, Анея сама когда-то такой же, как старшая дочь, была?
Анея, конечно, боярыня, это видно по всему: по осанке, манере разговаривать, держаться, но больше всего по глазам. Вот чей взгляд выдерживать трудно, у тетки глаза темно-синие, темнее Лушкиных, цепкие, внимательные. Когда она пристально смотрела, появлялось ощущение, что ты под рентгеном. Причем этот взгляд мог быть мгновенным, Анея успевала «прочитать» человека за секунду. И за секунду же увидеть все его слабые места, на которые можно надавить. И давила ведь, ее приказам беспрекословно подчинялись все – от дворовых девок до самого воеводы.
Я уже имела удовольствие однажды наблюдать, как с боярыней разговаривал сотник Вятич – чуть склонив голову (все же Анея ниже ростом) и послушно кивая. Конечно, это было в отсутствие отца, может, он и поручил Вятичу подчиняться боярыне, но что-то подсказывало, что и сам отец нередко ведет себя по отношению к сестре так же. Есть женщины в русских селеньях…
Вот и теперь Анея смотрела на меня слишком пристально. Ох, как же я не любила, а вернее, просто боялась этого взгляда, казалось, что тетка обязательно догадается, не может не догадаться с ее-то проницательностью. В проницательности сомневаться не приходилось, стоило нам с Лушкой только задумать какую-нибудь пакость, как тетка оказывалась тут как тут!
– Где была-то?
Глядя прямо в глаза тетке, я соврала, не моргнув:
– С Илларионом ходила…
И мысленно ахнула: а ну как спросит, куда, а я даже не сообразила поинтересоваться у священника, откуда он шел. Но тетка не спросила, она лишь тихонько, чтобы не слышал отец, усмехнулась:
– По лесу одна не шастай, не ровен час, еще на кого нарвешься. Не все тати тебя испугаться могут…