"Фантастика 2025-22". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)

Сашенька, подумал он, а ведь с момента свадьбы уже полгода как прошло, а он все больше и больше в нее влюбляется. Она уехала к маме в Ростов и это просто прекрасно, потому что их гарнизон совсем близко от эпицентра, много семей военнослужащих были эвакуированы в спешном порядке и где они сейчас, как устроен их быт — никто пока не знал. А Сашенька в Ростове у мамы, и пусть он никогда особо не жаловал Елизавету Никаноровну, сейчас это было как нельзя более к месту. Подальше от всего этого. Он бросает взгляд на заснеженное поле, на сгоревшие остатки деревенских изб, на тела, раскиданные неподалеку. Ближе к орудию — лежит ничком, уткнувшись лицом вниз женщина в простом зипуне и платке на голове. Ее спину перечеркивает темный крест разреза, в разрезе — белеют ребра. Своим телом женщина закрывает небольшой сверток. Ребенок. Его не задел разрез, он умер уже позже — замерз.
  
Чуть дальше — мужчина, в одной рубашке, которая когда-то была белой. Он умер лицом к врагу, раскинув руки, пытаясь защитить. От его лица осталась невнятная каша красного и белого, плоти и костей. Дальше к деревне — снова тела, еще и еще.
Он достает из портсигара папиросу, стучит ею по крышке, сбивая табак поплотней, прячет портсигар в карман и прикуривает от бензиновой зажигалки. Хорошо, что Сашенька у мамы в Ростове она давно хотела домой съездить. Он затягивается и табачный дым дерет ему глотку, надо было не «Тройку» брать и не «Тары-бары», а хотя бы «Самсон» или там «Рекорд», все ж качеством повыше. Не «Герцеговина Флор», конечно, не фабрика «Саатчи и Мангуби», но хоть глотку так драть не будет. При мысли о том, что его последней папиросой будет дешевая «Тройка», двадцать штук по пять копеек — ему стало немного неуютно. Он бросает быстрый взгляд на сизо-серую сталь орудия. Сколько выстрелов оно выдержит? Пять? Десять? Все двадцать? Или оторвет накатник к черту после первого же? Сейчас ему хотелось, чтобы оно развалилось прямо на глазах, чтобы нашлось что-нибудь ужасное, чтобы заклинило поршневой затвор, чтобы раковина в стволе появилась, чтобы можно было не вести огонь с изношенным накатником. Никто же и не узнает, думает он, никто его не обвинит. Нельзя вести огонь из орудия, если гидропневматика накатника барахлит, может вырвать ствол с салазок люльки. Но может и не вырвать, вели так огонь и не раз, рискованно, нарушает инструкцию, но если очень нужно, то…
Он затягивается дешевой папиросой, выдыхает облако дыма, подходит к орудию и кладет на его сизо-серый металл руку в кожаной перчатке.
— Ты уж не подведи, — говорит он и похлопывает по металлу: — нам всего-то час нужен чтобы отстрелятся.
— Вашблагородие! — раздается голос сзади. Бакунин, старший канонир.
— Что такое? — отвечает он, не поворачивая головы. Он занят, он общается с 105-миллиметровым орудием Шнайдера, произведенным на заводах Путиловского Общества. Как воины древности вынимали свои мечи из ножен и проверяли остроту заточки и ладно ли рукоять сидит в руке — так и он, поручик от Третьей Гренадерской Артиллерийской Бригады, Федор Маресьев — прижимал ладонь к тяжелому, с сизым отливом, оружейному металлу. Не подведи, думал он, пусть снаряды твои летят прямо в цель, поражая Врага Рода Человеческого, пусть ствол исправно откатывается по салазкам, потерпи, всего-то час. Пятнадцать выстрелов. Один выстрел каждые четыре минуты. Артиллерия — Бог Войны, те еще царь Петр говорил, а сейчас за ними — города и веси, люди, которые в ужасе бегут отсюда, а те, кто не успел убежать — остались прямо тут, вот как эти, что лежат в открытом поле и легкая пороша уже успевает заметать тела. Не подведи, родимая.
— Вашблагородие! Позиции оборудовали, прицел выставлен. К стрельбе готовы. — рапортует Бакунин: — снарядные ящики открыты.
— Открыть затворы. Приготовить первые снаряды для холодного выстрела. — командует поручик и бросает взгляд на свой хронометр. Рано, еще слишком рано, но лучше подготовиться заранее. Он отрывает взгляд от хронометра, с неудовольствием отметив, что его рука слегка подрагивает. Смотрит на Бакунина и отмечает, что его кожа, обычно смуглая, едва не коричневая — сейчас почти серая.
— Что, брат, старший канонир, переживаешь? — спрашивает он его, «без чинов», по-простому.
— Как не переживать, Вашблагородие, — отвечает Бакунин: — у меня трое детей в деревне, жена и мать. Один я мужчина остался. А тут — Демон в пятнадцати верстах. Что ему наши орудия… вон отдельный дивизион тяжелой артиллерии в самом начале разметал в клочья. У меня приятель там служил. Пропал без вести.
— Ты никак труса празднуешь, Бакунин? — поручик отбрасывает папироску в снег и давит ее сверху сапогом.
— Как можно, Вашблагородие. Назад не сдадим, если нужно тут помереть, так и помрем, как-никак солдаты. Но все одно не по себе. — отвечает тот: — против самого Врага Рода Человеческого встаем как-никак. Говорят даже Имперские Каратели из Гасителей Обликов не справляются… куда нам.
— Велика Россия, брат-канонир, а отступать то и некуда. — вздыхает поручик и хлопает татарина по плечу: — и вообще, сорок веков смотрят на нас с высоты этих пирамид.
— Вашблагородие? Каких еще пирамид?
— Египетских, брат-канонир, египетских. Ступай к своему расчету. Скоро уж время настанет. — говорит поручик и смотрит как Бакунин трусцой убегает к своему оружию. Снимает перчатки и снова кладет руку на холодный металл орудия. Заглядывает в открытый поршневой затвор, проверяя ствол на блики. Оглядывается. Канонир Морозов стоит тут же, удерживая здоровенную дуру снаряда на снарядном ящике. Сам снаряд почти два пуда весит, думает Маресьев, затем пороховой заряд… здоровый все-таки этот Морозов.
— Морозов. — говорит он и заряжающий — поднимает голову.
— Вашблагородие?
— Знаешь кто такой Наполеон?
— Как не знать, Вашблагородие. Торт такой есть. На праздники пробовал.
— Ну вот. Сорок веков, Морозов смотрят прямо на тебя. Заряжай!
  
Глава 18
 
Глава 18
— Замолаживает. — говорит денщик Лешка и тычет пальцем в небо: — никак крещенские морозы начались. Вы бы уж там побереглись, барин. Тута и по земле ходить замерзнуть недолго, а вы на своем ероплане собрались…
— А вы, Лексей Петрович не извольте беспокоится, — отвечает поручик Нестеров, отчаянно зевая и грея руки жестяной кружкой с горячим кофеем: — уж как-нибудь соберусь и прилечу.
— Воля ваша, барин. Опять вы надо мной смеяться изволите. Лексей Петрович. Лешка я. — говорит денщик, накидывая на плечи поручика меховую доху: — никак вам мерзнуть нельзя. Ни внизу, ни в небе.
— Да брось, Лешка, чего со мной сдеется. — машет рукой поручик: — и не в такие передряги вылетали. Тут всех делов на полчаса, вылетел, разведал, бомбу сбросил и назад. — он кладет руку на киль своего «Ньюпора».
— Петька! Петр Николаевич! — крик с краю аэродрома и Нестеров поворачивается. К нему бежит молодой человек в форме лейб-гвардии, придерживая саблю на боку. Нестеров приглядывается и расплывается в улыбке.
— Сашка! Ты тут какими судьбами?
— Петька! Вымахал, чертяка! Какой здоровый стал! — они обнимаются. Нестеров делает шаг назад, разрывая объятия и окидывает взглядом старого знакомого.
— Да ты и сам какой стал, ого! Лейб-гвардия! И орден! Анна! Вон и орденская лента на темляке, аннинским оружием награжден. «За храбрость!»
— Да ну, это нас после первой битвы с Демоном пожаловали… — машет рукой Александр: — всем, кто остался в живых выдали. Мы тогда честно думали, что все, все тут и останемся, кабы не Рустам Гирикович так бы и вышло. Но ты! Я про тебя в Столице слышал, ты у нас знаменитость теперь! Свои безбашенные трюки в воздухе делаешь, говорят летающих магов посрамил своим мастерством!
— Ээ, да брось, брат. Чтобы природную левитацию у магов преодолеть, совсем другой самолет нужно сделать. — отвечает Нестеров: — маги они одарены самим Господом и в небе себя как птицы чувствуют, а мы — обычные люди, все своим умом и своими руками. И в небе — гости. Малейшая ошибка и все. Так что по сравнению с левитацией у магов я просто едва-едва ковыляю в небесах.