"Фантастика 2025-22". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
— Да я не специально! — оправдываюсь я, не вполне понимая, а что, собственно, я оправдываюсь. Не помню, где я опять набедокурил… а полковник Мещерская в руках ощущается как мягкая и очень теплая… приятно.
— Терпеть тебя не могу — заявляет мне она, но объятия не разжимает, создавая в комнате когнитивный диссонанс: — вот как таких как ты самоуверенных болванов земля носит⁈
— С трудом — признаюсь я: — сам порой удивляюсь.
— Помолчи уже! — она поднимает голову с моей груди и смотрит мне прямо в глаза. Глаза у полковника Мещерской красные. Она плакала? Быть такого не может.
— Уваров, ты самый эгоистичный и невозможный и… — на этих словах я прижал полковника Мещерскую к себе и поцеловал. Губы у нее были пухлые, мягкие и слегка солоноватые на вкус… и я заблудился в этом мгновении поцелуя, погрузившись в него, забыв о времени и месте…
— Ой! — и грохот чего-то металлического вдруг раздался от двери, Мария Сергеевна с явной неохотой оторвалась от меня. Повернула голову. Я — повернул голову вслед за ней. В дверях стояла валькирия Цветкова, прижав ладошки к щекам, а под ногами у нее на полу — металлический поднос с какими-то чашками и разбитым фарфоровым чайником. Щеки валькирии Цветковой на глазах приобретали красный цвет.
— Цветкова — ровным голосом говорит Мария Сергеевна, не изменив положения своего тела ни на миллиметр: — брысь отсюда. И дверь закрой.
— К-конечно, Мария Сергеевна. Владимир Григорьевич… доброго вечера вам… я пойду? — запинаясь бормочет Цветкова, делая шаг назад.
— Ступай уже — вздыхает полковник Мещерская: — ступай.
— Я… пожалуй чайник так оставлю… потом приберу. И дверь снаружи прикрою… стулом подопру… —
— Ступай.
— Слушаюсь! Эээ… то есть конечно. Уже ухожу и… ай! — Цветкова зацепляется краем кителя за дверную ручку, трещит ткань, в стороны разлетаются пуговицы и она, окончательно покраснев — вылетает за дверь.
— Ох уж эти валькирии — качает головой Мария Сергеевна: — а эта и вовсе…
— И не говорите… — соглашаюсь я с ней. Я бы сейчас с чем угодно согласился, непринужденную светскую беседу я веду лишь небольшой частью своего мозга, остальная часть сосредоточена на том, чтобы сжимать в своих руках упругие полушария полковника Мещерской, а мы мужчины никогда многозадачностью не отличались. Так что на уровне вербального общения прямо сейчас я могу только междометия выдавать, «да что вы говорите?», «неужели» и «конечно же, да, дорогая». В то же время мои ладони уже расстегивают китель на груди у полковника и еще какая-то, совсем маленькая часть — задается вопросом, сколько всего суток гауптвахты мне за все это положено и не является ли это прямым нарушением Устава… но эту маленькую часть мозга я и вовсе не слушаю. Прямо под кителем у полковника Мещерской форменная рубашка… пуговицы там заметно мельче, но когда это гвардия отступала перед какими-то пуговицами?
— А я смотрю, память понемногу возвращается к тебе, Уваров. — говорит полковник Мещерская, опуская взгляд вниз, туда, где я уже расстегнул и раздвинул в сторону рубашку, обнажая монументальные формы, заключенные в кружевной бюстгальтер.
— Боюсь мне придется приложить усилия, чтобы вспомнить все до конца, Мария Сергеевна… — отвечаю я пока мои пальцы скользят по телу полковника в поисках застежки бюстгальтера. Сзади или спереди?
— Пока ты справляешься на удивление хорошо. — поднимает бровь полковник Мещерская, а бюстгальтер уже скользит лямками вниз по ее плечам, открывая скульптурные формы. Я сглатываю комок в горле, от волнения в глотке пересохло… сердце стучит в висках нетерпеливыми пульсами… но я справляюсь с собой и бережно беру в свои ладони эти мягкие и тяжелые плоды, наслаждаясь каждым мигом, впитывая прикосновения словно лист каплю воды после засухи.
— Иди сюда, Володя — шепчет Мещерская и я вижу что у нее тоже пересохли губы: — я столько ждала…
Глава 3
Глава 3
— Бесстыдник вы, Владимир Григорьевич — заявляет мне Цветкова, пристраиваясь сзади, едва я только вышел из палаты: — глаза бы мои вас не видели.
— Доброе утро, Маргарита. А ты не знаешь, где полковник Мещерская? Вроде была тут и…
— Не было ее тут. — отвечает Цветкова: — не было. И все тут.
— Наверное у себя… а где мы вообще? — задаюсь я вопросом, которым следовало задаться намного раньше.
— Это Уездный. — отвечает валькирия: — после того, как все… закончилось, всех сюда вывезли. Кто пострадал. Мария Сергеевна подняла, но… не всех. У кого откаты были, а кого адским пеплом сожгло так, что и не поднимаешь.
— Точно. Адский пепел — какая-то мысль заворочалась было у меня в черепе, но она была слишком слаба, чтобы я смог ухватить ее за хвост и вытащить на белый свет.
Мы с Цветковой выходим наружу, и я прикрываю глаза ладонью, прищуриваясь от яркого солнечного света. Палата, в которой я лежал — находилась в деревянном домике, обычном деревенском доме из кругляка, между ссохшихся и потемневших бревен был виден темно-зеленый мох, темные от старости доски крыльца — скрипнули под ногами. Неожиданно, но вокруг деревянного домика не было забора или дворика, вокруг стояли такие же домишки, неподалеку возвышалась к небу церквушка с темными крестами на деревянных же куполах. По улице неторопливой рысью проносятся трое всадников в форме лейб-гвардии, они уважительно прикладывают два пальца к козырьку кивера при виде меня и Цветковой. Тут же, неподалеку, стоят чжурские воины, они яростно спорят о чем-то с невысоким мужичком в потертой шинели. Мужичка дергают за полы шинели двое мелких, чумазых и одетых в какое-то рванье, явно им большое. На завалинке у дома — греется огромный рыжий кот, прищуриваясь от яркого солнца и отворачивая морду от взглядов.
Звонко ударяют колокола и мужичок в потертой шинели — снимает шапку и креститься, повернувшись к церквушке. Цветкова, стоящая рядом — так же осеняет себя крестным знамением, склонив голову.
Неожиданно тепло, я вижу темные прогалины, снег растаял на дороге, снег растаял на завалинке у дома, и я оглушительно чихаю, от этого ослепительного солнечного света.
— Будьте здоровы, вашблагородие. — говорит Цветкова: — и пожалуйте в Штабную. Мне с утра Сиятельный Князь Муравьев Николай Николаевич приказал вас как только проснетесь — к нему проводить. И…
— Вашблагородие! — из-за угла выкатывается Пахом, его физиономия сияет так, словно он в лотерею миллион выиграл: — живой! Здоровый! А я вам домик выбил и покушать сообразил. А вот… — он достает из-за пазухи коричневую тубу с блестящей, хромированной крышкой: — вот и кофей ваш любимый, да с коньячком! — он сноровисто откручивает крышку термоса и наливает в нее черного кофе.
— Сливок на кухне нет, хоть коров вокруг у местных полно — жалуется он: — валюши наши никогда ничего не берут. Но ниче, после обеда лейб-гвардия реквизирует у местных коров и мяса и молока будет вдоволь.
— Пахом! Нельзя так! — упрекает его Цветкова: — им же тоже детишек кормить!
— Так а чего? У местных скота — вся долина черным-черна. А в армию отдавать не хотят. Это вы монашки по обычаю своему, а гусары ежели жрать захотят, так и спрашивать не станут — отвечает Пахом: — Императорская армия же. — он протягивает мне чашку-крышку от термоса и я беру ее, вдыхаю аромат крепкого кофе с коньяком и прикладываюсь губами к металлическому краю. Горячая жидкость обжигает мне пищевод, жизнь сразу же становится ярче и намного проще. Уж не переборщил ли Пахом с коньяком?
— Доброе утро, мой дорогой супруг… — раздается голос, и я оборачиваюсь. Ну, так и есть. Барышня Лан из рода Цин, Мастер сломавшихся секирок «Север-Юг» — стоит совсем рядом, одетая в теплый дэгэл, отороченный мехом. Вместо секир на поясе у нее висит чжурская кривая сабля, на ножках — отороченные мехом гутэлы, местные сапожки, разукрашенные вышивкой. Барышня Лан жива, румяна и необычно скромна с утра, никаких «ванбадан» и требований срочно ей что-то дать или вернуть. Хотя… оно и понятно, она теперь у нас вольная птица, чего бунтовать. И… стоп, а что это еще за обращение? Супруг?