"Фантастика 2025-22". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
— Ну так какое тут духовное, когда пузо от голода сводит, — снова засовывает баранку в рот Сенька и пытается разгрызть: —… ай! Зуб!
— Жадничать меньше надо. Слюной сперва размочи, а потом — кусай. — советует Пахом: — Ты так скоро совсем беззубый будешь.
— Ничо, — отвечает Сенька: — ежели к валькириям прийти и лицо пожалостливее сделать, да сказать, что матушка у тебя к Святой Елене ушла — завсегда полечат. Я уже второй раз так.
— Бесстыдник ты. У барышень своих дел хватает, а ты к ним зубы свои лечить шастаешь, от дела отвлекаешь. Почитай — государственная измена. Отвлекать ресурсы Императора и Ордена Святой Елены на то, чтобы у тебя рот щербатым не был.
— Дык… они сами же…
— Вот скажу валькириям, что ты свою мамку вовсе не помнишь…
— Дык могло же так быть! Пахом Дмитриевич!
— Да ладно, шуткую я с тобой, не боись. А то глаза сразу выпучил…
— Пахом Дмитриевич!
— На кухню иди. И смотри, если что, то порцию для Владимира Григорьевича побольше делай, он когда не поест путем — серчает, а ты видел, что бывает, когда он серчает? Там на поле — тварей под две сотни лежит, пополам разорванных. Что ему одного такого как ты порвать?
— Я… Пахом Дмитриевич!
— Что Пахом Дмитриевич? Я почитай уже тридцать шесть лет как Пахом Дмитриевич, а ты не дорос еще. Смотри у меня, — грозит ему пальцем Пахом: — будешь к святым девам-воительницам так относиться — нос у тебя сгниет и отпадет.
— Дык я только ж с хорошей стороны!
— А видел, что с господином Малютиным вышло? Ну, тот что «Пламенный Клинок»?
— Тот, что в прошлом году чиновника поджаривал полдня? Так он только для благородных «Пламенный Клинок», а для наших — «Мясник». Руки у него нет, видел я…
— Вот он. Изволил сей господин неуважительно о валькирии высказаться в присутствии молодого барина. Так тот его на дуэль вызвал, а потом… оторвал ему руку и ему же в задницу затолкал.
— Что? Святая Наталья Великомученица!
— От того тот и ходит как будто аршин проглотил — вытянувшись. — наклонившись к Сеньке говорит Пахом: — Ему сейчас руку вырастят… а ту, что в нем — вытащить пока не могут. И если молодой барин так с магом шестого ранга поступил, то что ты думаешь тебе будет, как он узнает что ты валькирий обманываешь?
— Ой, мамочки мои! — аж зажмуривается Сенька: — Но он же об этом не узнает⁈ Пахом Дмитриевич!
— Смотри у меня, — кивает головой Пахом: — будешь должен…
— Дык… конечно! Как на кухню пристроюсь — так чего-нибудь и принесу.
— Ну все. Ступай. — Пахом машет рукой: — Пришли к твоей кухне. А я пойду… с начальницей потолкую…
— Конечно, — кивает валькирия в белом фартуке поверх мундира, с закатанными рукавами и разрумянившимся лицом: — конечно. Владимиру Григорьевичу тройную порцию. Я туда мяса побольше положу. У нас из запасов еще шустовский коньяк остался, пусть не побрезгует, я бутылочку выделю. Пусть кушает, он ведь всех нас спас, вместе с Марией Сергеевной.
— А… кофейку у вас там не будет в запасах? — спрашивает Пахом: — Молодой барин страсть как любит кофею с утра.
— Кофе? — валькирия хмурит свои светлые брови: — Как нету? Есть. Вот, ямайский кофе, настоящий, не то, что цикорий, который чанки в своих магазинчиках продают. Кофейня «Рыбов и Ко», на паях! И сахару уж возьми, чай негоже кофей без сахару, горький он больно.
— Взять возьму, но молодой барин кофе черным пьет. Это в чай кладет… лимончика бы…
— Вот нету лимонов, — расстраивается барышня валькирия: — нету и все. А ты вот, порошка возьми. Лимонная кислота, это из армейских запасов. Если не вглядываться, что ломтика лимона в чае нет, то на вкус — не отличишь. И полезная. От цинги да чахотки помогает.
— Благодарствую.
— И чайник возьми. Чайников все равно много. У нас мяса не хватает, отправили охотиться девчат и с ними — пару охотников бывалых, авось к вечеру принесут что. — вздыхает валькирия: — А как там сам? Здоров? А то говорят, что весь в крови был… и голый. — щеки валькирии краснеют и она прижимает их ладошками: — Срам-то какой…
— Ну… дык какая одежа его силушку-то сдержит — замечает Пахом, складывая провизию и имущество, добытое с боем — котелок с едой, пузатую бутылку коньяка, половину сахарной головы, чайник, ложки-вилки и бумажную упаковку с надписью «Ямайский кофе! Рыбов и Ко, кофейня на паях!»
— И то верно. — кивает валькирия: — А уж какой у Владимира Григорьевича Родовой Дар открылся! Говорят, сами древние витязи в нем проснулись и силы дали, чтобы народ спасти.
— А то! Инда, видела небось, как он — как даст рукой и голова у твари прочь! Как будто гуттаперчевая. — довольно оглаживает бороду Пахом: — Молодой барин всегда горяч был, но как Дар обрел — как будто взрослее стал. И держит себя по-другому и ходит. Как глянет строго — так и приседаю сразу.
— А Мария Сергеевна что? — спрашивает валькирия, положив подбородок на ладонь руки и уперев предплечье в стол локтем: — Она как? Ведь сейчас Комиссия будет и неровен час отзовут Владимира Григорьевича, а у них амуры были. Я Марию Сергеевну люблю, она завсегда за нас горой… и не лютует на учениях. Всяко лучше, чем солдафон Краузе, тот нас за винтики считал, нет дескать в армии женщин и мужчин, а есть солдаты. А мы и не в армии вовсе, мы — воительницы Святой Елены…
— Так кто ж его знает. Вроде нормально… — пожимает плечами Пахом.
— Вот вы мужики ничего не понимаете. — сердится валькирия: — Да на ней лица нет! Владимир Григорьевич знатного роду, это правда, но она же Мещерская! И вдовая. Не быть им вместе… злая судьбинушка разлучница. Эх… романтика… а вот взял бы Владимир Григорьевич, схватил ее крепкой рукой, да поперек седла, да в широкую степь! В земли неведомы, да жили бы там, добра наживали… деток рожали… — глаза валькирии заволакивает томной пленкой, и она вздыхает. Мечтательно улыбается.
— Ага, вот помнится был один гусар, который вот так голову поварихе из Агинского морочил, дескать любит и все тут. А у нее трое детей и муж из ссыльных. Ну, ясное дело задурил поварихе голову гусар, посадил ее на коня и в степь. Да только недалеко отъехали, потому как пурга налетела, так их и нашли — замёрзшими в снегу, ну чисто ледяные статуи, что перед императорским дворцом на Рождественские праздники ставят.
— Да ну тебя в пень! — сердится валькирия: — Всю романтику мне испортил! Забирай свое добро и проваливай. Владимиру Григорьевичу передай, что валькирия Ромашкина Кира — изволит привет передавать и ежели что ему надобно — пусть прямо ко мне и обращается. У меня и чай хороший есть и сладости вывезти успели… немного но есть. Все, ступай, мне обед готовить на ораву… только гарнизонных почитай две сотни.
— Благодарствую. — кивает Пахом, завязывая добытое с боем имущество в узел: — Передам, уж не беспокойтесь.
— И… скажи что Ромашкина Кира — всегда в него верила. Скажи что… ай, ладно, не надо ничего. — краснеет валькирия: — Ступай уже!
На пути в свою палатку Пахом остановился. Подошел к женщине, которая сидела на поваленном бревне и смотрела в даль пустыми глазами. Сел рядом и потянулся за пазуху. Достал оттуда кисет и неторопливо — скрутил самокрутку. Покряхтел, закурил, выпустил облако дыма.
— Как будто и не было его… — сказала наконец женщина, глядя прямо перед собой: — я ведь ему говорила, не ходи ты, брось. А он — нет, там отцовский топор остался, какой плотник без топора… а сейчас — ни топора, ни плотника… — она уткнулась лицом в ладони и всхлипнула.
—… — промолчал Пахом, сидя рядом. Промолчал, начал развязывать свой узел.
— Дети голодные, — тусклым голосом продолжила она: — со вчерашнего дня не ели. Вальки на кухне не рассчитали на гражданских… да еще и не сословных. Говорят, чтобы не толкались у кухни, а сходили и добыли сами, завтра армия прибудет. А прибудет армия и что? У нас все имущество там осталось…
—… ты… это. Не убивайся, Тамара. Детей поднимем. Вальки не виноваты, они ж и правда на всех не рассчитывали, да и припасов немного с собой унесли. Сегодня в обед уже на всех хватить должно. А я… вот, для тебя и твоих деток на кухне — порцию получил. За вчера тоже. Так и сказали — мол передай Тамаре, да деткам ее. — говорит Пахом: — И вот еще — сахарная голова. Почти целая.