Эффект Лотоса (ЛП)

Я чувствую себя так, словно лежу не на матрасе, а на досках.
— Ты заставил меня переехать в твою комнату, а теперь хочешь сравнить образцы почерка с запиской. — Я поднимаю голову, изучая его спину. Он напряжен. — Могу я спросить тебя кое о чем, и ты честно мне ответишь?
Наконец, застелив постель по своему вкусу, Рис забирается под одеяло и смотрит на меня.
— Да.
Я киваю, делая быстрый вдох.
— Тебя действительно беспокоит, кто написал эту записку, или ты просто прощупываешь почву, чтобы потом использовать это, как повод для охоты на подозреваемого, повод вернуться «в поле»?
Он отвечает не сразу. Вместо этого он откидывает одеяло, спускает ноги на пол и, не сводя с меня взгляда, встает и пересекает небольшое пространство между нами. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза, пока он возвышается надо мной.
— Честно, — произносит он хриплым низким голосом, подразумевая вопрос.
Я сглатываю.
— Да.
— Я всегда буду защищать, — говорит он. — Это мой приоритет. Это важнее дела, важнее улик… так уж я устроен. И не важно, насколько сильно ранено мое эго, моя гордость мной не управляет. Никогда.
— Хорошо, — говорю я, все еще не отводя глаз от его стального взгляда.
Он тянется и выключает лампу.
— Спокойной ночи, Хейл.
Комната погружается в темноту, и я этому рада. Не хочу, чтобы он видел, как от стыда полыхает мое лицо.
— Спокойной ночи, Рис.
Я зарываюсь в прохладные простыни, прислушиваясь к гудению кондиционера, остро ощущая близость записки.
Где сейчас ее автор? Как близко они ко мне подобрались?
Я беру с тумбочки телефон и подсоединяю наушники. Я трижды воспроизвожу запись разговора с Торренсом, прислушиваясь к тому моменту, когда он понял, что я участвую в расследовании. Я снова слушаю его, пытаясь сопоставить прошлое с настоящим, чтобы понять, знают ли Торренс и его брат больше, чем говорят.
Рису нужны образцы почерка — и он ищет подозреваемого в деле Джоанны. Он по-прежнему отказывается видеть повторяющийся рисунок, лепестки лотоса, плывущие по озеру…
Если я отмечу сегодняшний день, как точку пересечения моего пути и пути жертвы, возможно, тогда я узнаю, с чего начать.
  
Глава 14
 
Его Книга
 
Лэйкин: Тогда
Я читала его письмо при свете солнца.
За окном стояла не какая-нибудь банальная дождливая ночь с завывающим ветром и скрипящими ставнями, бьющимися о дом. Это было яркое солнечное утро, и я любовалась Сильвер Лэйк с заднего крыльца дома родителей, держа в руках письмо на желтой бумаге. Помню, я подумала, какая приятная бумага. Мягкая и дорогая. Изысканная. И утро было таким ярким.
Когда меня выписали из больницы, я вернулась в дом родителей, чтобы продолжить физиотерапию. Я взяла академический отпуск на один семестр. Это было сделано больше для самосохранения, чем ради выздоровления. Полиция не отставала от Дрю. Для детектива Даттона он был главным подозреваемым, и средства массовой информации кружили вокруг него словно акулы, почуявшие запах крови.
Я более или менее скрывалась. Опасаясь акул.
Сначала мне пришло несколько писем по почте и через интернет. Молитвы. Пожелания выздоровления. Выражения надежды, что нападавший будет арестован.
Потом начали появляться и другие.
Гневные, злобные, анонимные письма, в которых говорилось, что я сама виновата в собственном несчастье. Я напилась в баре, поэтому напрашивалась на неприятности. Я никогда не поправляла детектива Даттона, говоря, что не пила в «Док-Хаусе». Даже если бы я попыталась, сомневаюсь, что он бы мне поверил. В письмах задавался вопрос: какое я имела право указывать пальцем на Эндрю Эббота? Богатого, уважаемого члена влиятельной семьи.
И, как я и ожидала, чтобы утихомирить бурю в прессе, Дрю и Челси объявили о своей помолвке на той же неделе, когда меня выписали из больницы. Это немного замедлило расследование, но детектив Даттон использовал это заявление в своих интересах, теперь у Дрю был мотив.
 
Затем СМИ обратились против меня. Меня преподносили, как бельмо на глазу, раздражающее пятно в живописной жизни Дрю. Презираемая, ревнивая студентка, страдающая нездоровой одержимостью своим профессором. Все это я прочитала в письмах. Меня называли по-разному: шлюха, потаскуха, даже проститутка. В одном из анонимных писем говорилось, что я пыталась шантажировать Дрю, чтобы он поставил мне хорошие оценки.
Это превратилось в дикий, кружащийся ураган, и когда в конечном итоге выяснилось, что у Дрю есть алиби, я поняла, что плотину вот-вот прорвет, и меня захлестнёт с головой.
Мама пыталась заставить меня сосредоточиться на выздоровлении. Кэм пыталась убедить, что это пройдет — как и в случае с любым скандалом, скоро люди о нем забудут.
Но меня уже затянуло в этот водоворот.
А потом пришло Его письмо.
Когда грозовые тучи, казалось, рассеялись, и ясный синий день вселил в меня надежду, что-то побудило меня протянуть руку и вытащить из стопки письмо. Я села в кресло-качалку на крыльце, разорвала конверт, и меня охватила дрожь.
«Я никогда не видел никого прекраснее тебя.
Ужас на твоем лице, бледное сияние твоей фарфоровой кожи, пока тебя окутывала темно-красная пелена смерти.
Завораживающе.
Ты воплощаешь все, что я искал.
Твои раны, нанесенные клинком, все еще ноют?
А когда ты касаешься шрамов, ты чувствуешь эту сосущую пустоту, которая требует, чтобы ее заполнили?
Я должен знать ответ.
Нам нужно встретиться».
В ушах у меня ревела кровь, сердце прерывисто билось, ускоряясь. Руки тряслись так сильно, что я выронила письмо. Прижав ладонь к груди, я глубоко вдохнула, пытаясь сдержать зарождающуюся панику.
Из легких словно выкачали весь воздух, и я отключилась, потеряв сознание. Так мое тело реагировало на прилив адреналина. Защитный механизм, появившийся после нападения. Я просто отключалась.
К счастью, меня никто не обнаружил. Мама и так уже достаточно натерпелась. Когда я пришла в себя, то сжимала письмо в кулаке. Я стиснула его крепче, словно пытаясь превратить в ничто.
Даже сейчас я не совсем понимаю свою реакцию. Письмо было расплывчатое, загадочное, и не содержало прямой угрозы, но в нем было явное завуалированное предупреждение.
Его мог написать какой-то ненормальный. Больной человек, который просто хотел почувствовать причастность к преступлению. Когда я начала писать, то узнала, что существует много таких людей, с одержимостью следящих за ходом расследования.
Или его мог написать сам убийца.
Или человек, который вытащил меня из воды.
Я анализировала записку и слова, пытаясь найти тайный смысл. Не имело значения, кто отправил письмо. Я поняла, что мне нужно бояться не только убийцы — в мире были и другие ненормальные, которые желали мне смерти.
В конце концов, можно было сделать только одно.
Мой убийца не имел лица. Когда вы сталкиваетесь с неизвестностью, то страх становится живой, дышащей сущностью. Когда вы не знаете, кто — друг, а кто — враг. Любой выбор, любое направление могли привести меня не к тому человеку.
В ту ночь я собрала сумку и села в автобус.
Я уехала из Флориды. Взяла деньги, которые копила на колледж, открыла карту на телефоне и выбрала самое непримечательное место, которое смогла найти. Тогда я пообещала себе, что не буду убегать вечно. Я поклялась, что запишу все события, детали, все, что упустила полиция, и раскрою собственное убийство.
И я так и поступила, непрерывно работая в течение шести месяцев, пока мое дело не остановили, а все следы уже остыли.
Пройдут годы, прежде чем я вернусь в Сильвер Лэйк.
  
Глава 15
 
Разряды в воздухе
 
Лэйкин: Сейчас
На окраину Мельбурна надвигается шторм. Небо над Мельбурн-Бич клубится полосами серого и пурпурного цветов, словно по нему сердито провели рукой. Грозовые облака летают по поднимающимся темно-синим волнам. Это красивый, жестокий и беспокойный танец. В воздухе витает своего рода обещание. Волны взмывают к небу и набегают на песок, словно сердитый любовник, пытающийся помириться. Но песок продолжает отступать.