Кровавая схватка (ЛП)

— Ты можешь отталкивать меня сколько угодно, Фия, но мы оба знаем, что здесь происходит.
— И что это, Джаск? — спросила она, её губы уже дрожали.
— Ты влюбилась в меня так же сильно, как я влюбился в тебя.
Один только взгляд, вспыхнувший в её глазах, наполнил его теплом, которого он не испытывал столько, сколько себя помнил.
Чувство, которое в равной степени наполнило его ужасом, потому что она не отрицала этого.
Вместо этого она коротко выдохнула.
— Влюбился? Прошло меньше двух дней.
— Сколько времени это обычно занимает?
— Гораздо больше, чем два дня.
— Я понял это в ту же минуту, как увидел тебя, Фия. В ту минуту, когда я посмотрел в твои глаза там, в руинах. И я никогда не чувствовал такой связи, как тогда. И я возненавидел тебя за это. Ненавидел тебя за то, что ты заставляла меня чувствовать себя так, когда я даже не знал тебя. Но теперь, когда я по-настоящему знаю тебя, я знаю, что это было правильно — чувствовать себя так. Мои инстинкты знали, что моё сердце и разум не были готовы принять. Поверь мне, отрицание это предпочтительный вариант и для меня тоже, но я хочу, чтобы ты знала, что я чувствую.
Она нахмурилась.
— Давай не будем этого делать, Джаск.
Но он, наконец, заполучил её — её защита была почти сломлена, настоящая Фия почти полностью обнажена. И он не собирался так просто отпускать её.
— Нет, Фия. Давай сделаем это. Здесь и сейчас.
— Почему? Какой в этом смысл?
— А какой смысл поддерживать между нами какой-то барьер?
— Потому что так всё становится проще.
— Ты хочешь сказать, что тебе так проще.
— Да, мне так проще. Мне так больше нравится. Так что отпусти меня.
* * *
Она едва могла дышать, напряжённость в его глазах, искренность его слов застали её врасплох больше, чем она могла вынести.
— Нелегко было сказать тебе «нет» в том переулке, — сказал он. — Ни на минуту не думай, что это было так. Я хотел тебя тогда так же, как хочу сейчас. Точно так же, как я хотел тебя всего час назад.
Её сердце пропустило удар, на сжатых ладонях выступила холодная испарина.
— И, несмотря на то, что ты думаешь, это не имеет никакого отношения к тому, что ты серрин. Я знаю, ты думаешь, что я слишком хорош для тебя. Я вижу это по твоим глазам. Ну, я не очень хорош, Фия. Не под всем этим. Мне приходится всё время бороться, чтобы сделать правильный выбор. Прямо как сейчас… я изо всех сил пытаюсь сделать так, чтобы это касалось моей стаи, а не тебя, не нас. Потому что ты понятия не имеешь, что я делал в течение многих лет после смерти Эллен. Я катился по нисходящей спирали и тащил за собой свою стаю, погружаясь в собственное презрение, не заботясь ни о чём, кроме как причинять себе любую боль, какую только мог. Для них это были трудные времена, и в то время меня это совершенно не волновало. И всё же они по-прежнему преданно стоят на моей стороне. Ради них я должен был бы выйти из этой комнаты прямо сейчас. Но я не могу. Вот почему я тоже не могу позволить тебе уйти. Не раньше, чем я разрушу последний из твоих барьеров. И я разрушу их, Фия. Не ради того, что я должен сделать, а ради нас.
Её сердце болезненно забилось.
— Потому что ты тоже признаешь то, что чувствуешь, — сказал он. — Ты сделаешь себя уязвимой для меня. И ты столкнешься с этим. Как и я.
Она больше не могла видеть ничего, кроме него. Не слышала ничего, кроме стука дождя. Не чувствовала ничего, кроме прохладного ночного ветерка.
Она инстинктивно попыталась снова вырваться, но его хватка усилилась, а взгляд по-прежнему был прикован к ней.
— Неужели никто никогда не предупреждал тебя о том, что нельзя загонять серрин в угол? — спросила она, затаив дыхание.
— Неужели никто никогда не предупреждал тебя о том, что ликан может загнать тебя в угол? Один на один, мы оба знаем, кто победит.
Всё, что излучали его глаза, его тон, его прикосновения, говорило ей прекратить сопротивляться. И она больше не хотела бороться. Если он думал, что сможет сломить её, ей нужно было увидеть, как он попытается.
  
Она прижалась губами к его губам, нуждаясь, желая столкнуться с последствиями, если у него получится.
— Тогда докажи это.
* * *
Её окончательное подчинение высвободило все первобытные инстинкты, которые ему приходилось сдерживать и подавлять. Инстинкты, с которым, он теперь знал, ему больше не нужно бороться. Не сейчас, когда он, наконец, доказал себе, насколько близко он может подойти к краю и что он может отступить… то, что он мог сделать только с ней.
Мог это сделать, потому что любил её.
Он вырос с тех пор, как прошли все эти десятилетия. Он стал сильнее, и даже сам не подозревал об этом. Не осмеливался проверить это, чтобы узнать наверняка.
Но теперь он это сделал.
С ней ему не нужно было бояться самого себя. Он слишком остро ощущал её присутствие. Больше осознавал её, чем самого себя — её запах наполнял его чувства, её тёплое тело дрожало рядом с ним. И теперь он понимал её, теперь он знал, что наконец-то завоевал её доверие, он узнал о ней ещё больше.
Ему больше не нужно было бояться самого себя. Она освободила его. И теперь он освободит её.
Им обоим нужно было закончить то, что они начали.
Он услышал, как у неё перехватило дыхание, когда развернул её и с лёгкостью поднял на кровать. Он поставил её на четвереньки, хлопнув обеими её руками по подоконнику, удерживая их одной своей рукой, и втиснул свои бедра между её бёдер.
Она не пошевелилась, не сопротивлялась, не произнесла ни слова, когда он провёл свободной рукой вверх по её позвоночнику к шее. Отведя её волосы в сторону и открыв застёжку платья, он расстегнул её одним ловким движением большого и указательного пальцев.
Она вздрогнула, когда он поцеловал основание её шеи, и крепче вцепилась в подоконник.
— Что? На этот раз никакой борьбы? — прошептал он ей на ухо.
— Если ты хочешь измотать себя, давай, — сказала она, вторя его словам с пустыря.
Он улыбнулся, легонько прикусил её за мочку уха, а затем провёл рукой по её обнажённой спине, вниз по изгибу спины, прежде чем приподнял подол её платья, обнажив кружевные трусики, которые он выбрал для неё. Они идеально подходили к её изгибам, именно так, как он себе и представлял.
Он провел большим пальцем под глубоким изгибом кружева, подчеркивавшим полноту её ягодиц — женственную округлость, усиленную контрастной стройностью её тонкой талии. Женственность, которой он не мог не наслаждаться. Потому что она была мучительно женственной. Мучительно красивой.
Женственность, которую ему нужно было почувствовать, когда он ввёл большой палец в промежность её трусиков и погладил её лоно.
Она ахнула. Вздох, от которого он пошатнулся. Её пульс участился, указывая на прилив адреналина, которым она наслаждалась. Тот же прилив адреналина, который он почувствовал в изоляторе… не от страха, а от возбуждения.
Он раздвинул её бёдра ещё шире. Ощущение её тёплых обнажённых ног сквозь джинсы только усилило его возбуждение до боли, но не более того, пока она продолжала сдаваться.
Найдя её клитор, он надавил ровно настолько, чтобы заставить её вздрогнуть.
Она почти беззвучно застонала и опустила голову на подоконник. Но всё же она не сопротивлялась ему, его возбуждение усилилось, когда она слегка прижалась к нему, словно призывая его войти в неё.
Она снова отдавалась ему. Запертая там, в их коконе, точно так же, как тогда, когда он взял её на полу камеры — когда он впервые увидел её настоящую — борьба в ней была подавлена, её защита ослабла. Она принимала то, чего хотела. По-настоящему хотела.
Его.
И отдаться ему — это было всё, что ему было нужно. Он защитит её — каким-то образом. Он должен защитить.
Но этот момент был не только этим. Возможно, она начала чувствовать себя с ним в достаточной безопасности, чтобы позволить ему подобраться так близко, но при этом она радовалась потенциальной опасности так же сильно, как и он. Это было частью самой её натуры. Ей нравилось, что он всё контролирует, ей нравилось, что он проводит черту. Потому что именно так она чувствовала себя в безопасности: когда он устанавливал границы. Её ответная мера всё это время, с тех пор как она встретила его, заключалась в том, чтобы получить это так же сильно, как и всё остальное. Её нужно было сдерживать. Её нужно было удержать. Потому что она, возможно, и доверяла ему, но не доверяла себе.