Кровавая схватка (ЛП)

Она нахмурилась.
— Но ты сказал, что у тебя не может быть семьи.
— Я не имел в виду физически, я имел в виду морально.
Она скрестила ноги, чтобы можно было наклониться вперёд. Никогда ещё она не выглядела более внимательной, более сосредоточенной. Вместо того чтобы оттолкнуть, его признание, казалось, только притянуло её ближе.
— Почему?
— Правило трёх. Это проклятие. Мне было суждено родить близнецов.
— Почему это проклятие?
Он посмотрел в свой стакан, прежде чем снова перевел взгляд на неё.
— Это не проклятие; дело в том, что выжить может только один — либо мать, либо кто-то из детенышей. Но никогда больше одного. И никогда все трое.
Теперь Фия сидела прямо, её тело было напряжено, губы слегка приоткрыты в шоке. Но она всё равно не отвела взгляда.
— И Эллен знала это. Эллен знала о риске, но всё равно хотела попробовать?
— Да.
— Это гарантированно должно было произойти?
— Не гарантировано. Но риск был достаточно высок, чтобы ей не следовало даже думать об этом.
— Она не выжила, — сказала Фия.
— Она умерла во время родов. Она потеряла слишком много крови. Я никогда так много крови не видел. Та боль, которую она испытывала…
Он глубоко, прерывисто вздохнул, сдерживая слёзы, и опустил взгляд, вспоминая, каким беспомощным он чувствовал себя, просто стоя там и наблюдая, как она крепко сжимала его руку, как её остекленевшие глаза смотрели в его глаза в те последние мгновения.
— И ты винишь себя, — тихо сказала Фия. — Вот почему ты сказал, что убил её.
— Я действительно убил её. Если бы я был достаточно силён, чтобы сказать «нет» в ту ночь, она была бы всё ещё жива, — сказал он, и у него перехватило горло. — Может быть, с кем-то другим. Может быть, с семьёй. Если бы я любил её, по-настоящему любил, я бы вообще никогда с ней не связался.
— Если бы только выбор того, в кого ты влюбишься, был таким простым. Никто из нас не выбирает, кого любить, Джаск. Если бы речь шла о разуме, логике и выборе, это была бы наука, а не эмоции. Это перестало бы быть волшебством.
Он выдержал её взгляд, на мгновение ошеломленный не только чувствительностью, скрывающейся за словами, но и нежностью в её глазах, когда она произносила эти слова. Мысли, которые были прекрасно обнажены, прекрасно невинны. Мысли, которые были лучиками света под завалами её горя, ярости и страха.
— Но мы сами выбираем, что нам делать с тем, что мы чувствуем, — сказал он. — Она мертва из-за меня. Если бы у меня было больше самообладания, если бы я не был настолько эгоистичен, чтобы бояться потерять её из-за кого-то другого, если бы я сказал «нет», если бы я был сильнее, если бы я любил её достаточно сильно, чтобы отпустить, она всё ещё была бы здесь.
Он пристально посмотрел в глаза, которые больше не были полны гнева, замешательства и негодования, которые он узнал, но были полны сострадания. Сострадания и сопереживания он не заслуживал.
— Ты думаешь, я благородный? — спросил он. — Я так боялся потерять её, был таким эгоистом, что в ту минуту, когда узнал, что она беременна, я сказал ей избавиться от них.
И он никогда этого не забудет — как легко эти слова сорвались с его губ. Как в своём страхе потерять её он превратился в кого-то, кого не узнавал.
— Но в этом и была разница между нами… потому что она сказала «нет». Она приняла своё решение и свою судьбу. Она даже пожелала, чтобы кто-нибудь из них выжил вместо неё. И это меня так разозлило. На короткое время я возненавидел её за то, что она поставила на первое место нашего нерожденного ребёнка. За то, что предпочла их мне. За то, что она не боролась всеми возможными способами, чтобы остаться со мной. За то, что оставила меня таким беспомощным, что всё, что я мог делать в последующие месяцы, это стоять в стороне и отсчитывать дни, надеясь, что моё желание исполнится.
Он снова опустил взгляд в свой пустой стакан, смаргивая слёзы.
Фия не пошевелилась. Она ничего не сказала. Но она слегка отвернула от него голову, несмотря на то, что её взгляд не дрогнул, она глубоко нахмурилась. Её карие глаза были проницательными. Глаза, в которые ему теперь было стыдно смотреть.
  
— Кто-нибудь из близнецов выжил? — наконец, спросила она.
— Да. И каждый раз, когда я смотрел на него, всё, что я мог видеть, была она. И я не смог с этим справиться. Не мог смириться с мыслью, что она умерла ради того, чтобы он мог жить. Мою прекрасную, сильную, удивительную пару, которую я любил каждым своим вздохом, заменил слабый, требовательный, эгоистичный маленький незнакомец, которому было наплевать на то, что он натворил. Поэтому я избегал его. Вот как я поддерживал её память… игнорируя всё, что у меня от неё осталось.
— Если наши действия в горе определяют нас, Джаск, то нам всем хана. Никто не реагирует рационально на потерю. Ты не мог не разозлиться.
— Мой сын ещё жив. Её единственное наследие. Но все эти годы спустя я всё ещё отношусь к нему так, словно он умер для меня. Я игнорирую его или заставляю работать усерднее, чем кто-либо другой. Он каждый день ищет моего одобрения, а я только и делаю, что смотрю на него в ответ с презрением. Это то, чего он заслуживает?
Чувствуя слишком сильный стыд, чтобы дольше выдерживать её пристальный взгляд, он снова отвернулся к окну, занавески которого теперь трепал ветерок.
— Но ты чувствуешь вину, потому что по-настоящему заботишься о нём, — сказала она.
— И я отлично показал это.
— Ты сказал, что он каждый день ищет твоего одобрения. Он здесь? В Блэкторне?
Он кивнул.
— Тогда ещё не поздно сказать ему. Никогда не бывает слишком поздно.
* * *
Она никогда бы не подумала, что увидит столько боли в глазах представителя третьего вида. Боль от отвращения к себе, от чувства вины, от бремени, которое слишком тяжело нести. И она не знала, что сделать, чтобы облегчить это. У неё не было другого способа облегчить это, кроме как отдать частичку себя взамен, чтобы как-то показать, что она понимает.
— С того утра, как мой дедушка усадил нас всех за стол и сказал, что наша мать умерла, я избегала всего, что осталось от моей семьи, — объяснила она. — Я бы даже не позволила им утешить меня. Вместо этого я побежала в ванную, заперла дверь, завернулась в полотенце и спряталась под ним в ванне. Я лежала там весь день и всю ночь, игнорируя их мольбы, их страдания. Я ни разу не предложила взамен утешить ни своих сестёр, ни дедушку, думая только о своём страхе, своей боли, своём одиночестве.
— И в то время как Лейла продолжала учиться, продолжала работать, чтобы получать оценки, найти хорошую работу, чтобы удержать нас в Саммертоне, восполнить социальный и академический статус, которого мне не хватало, я ответила тем, что годами мучила её гневом, с которым не могла справиться.
— Ты спрашивал меня, почему Лейла не была преисполнена такой же мести, как я? Думаю, что потеря нашей матери дала ей самый сильный инстинкт самосохранения из всех нас. Она знала, что выжить это не всегда значит дать отпор. Быть героиней это не всегда значит надирать задницу только потому, что ты можешь. Только я насмехалась над ней за то, что она поступила наоборот. Пока она держала всё это в руках, я бегала вокруг с факелом на голове и колом в руке, угрожая насильно накормить нашу младшую сестру чесноком. И посмотри на меня сейчас… никакой разницы. Потому что как я отплатила Лейле? Я пришла сюда, в преисподнюю её худших страхов, и оставила её страдать и переживать эту потерю снова и снова. Так что, если ты просишь меня сидеть здесь и судить тебя, то ты обращаешься не к тому человеку, Джаск. Только когда я увижу её снова, я собираюсь загладить свою вину перед ней. И ты можешь сделать то же самое со своим сыном. Потому что нас определяют не наши ошибки, а то, что мы с ними делаем.
Он прислонился головой к стене, задумчиво хмурясь над её признанием.
Даже она была ошеломлена тем, как легко это получилось — озарение, которым она никогда ни с кем не делилась. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони и снова уставилась на покрывало.