Сосед будет сверху (СИ)

Он — ДАНТЕС! Он, мать его, Мой Дантес! 
И я не готова закончить все так, спрятав голову в песок. Последнее слово должно быть за мной. Дантес должен знать, кого потерял, иначе какой в этом всем смысл? Почему вообще я должна прятаться, а не он? 
К Робертовне я уже захожу практически с ноги.
— Так, фея-крестная, меня все достало. Я хочу на бал! — заявляю во всеуслышание, и взгляды присутствующих замирают на мне. 
  
И никакие крысы меня не остановят!
  
Глава 22
 
Глава 22 
— И чего ты хочешь? — звучит в звенящей тишине голос Эммы, а все остальные будто застыли и ждут, что отвечу.
— Чтобы кое-кто понял, что потерял!
— Ни слова больше!
И в этот миг начинает твориться магия. Я перевоплощаюсь из гадкого утенка в лебедя, и это вовсе не так легко, как было в сказке о Золушке. 
Моя личная фея-стилист по имени Семён совершенно беспощаден. Он заставляет меня идти и мыть голову, а после — принять ванну, чтобы расслабиться и убрать с лица выражение, будто я кучу говна учуяла под носом, если дословно. 
— Иди и возвращайся порхающей бабочкой, поняла? — прогоняет меня он.
Поняла, поняла, блин. 
Я плетусь к джакузи, но сначала принимаю перорально бокал вина. Затем вместе с ароматной пеной провожу пять треков «Two Feet» в ванной, и уже почти настроена убивать красотой. 
Когда, завернувшись в халат, я появляюсь в гостиной, Эмма уже собрана, накрашена, одета и готова помогать мудрить надо мной. Она выдает мне комплект какого-то крутого итальянского белья, нежнейшего на ощупь, которое еще и потрясающе садится на моей худощавой фигуре. В зеркале сразу отражается другой человек: из колхозницы в растянутых майках я становлюсь моделью «Виктории Сикрет». У меня в этом белье вдруг и сиськи появляются, и задница, и ноги будто от ушей растут. И слезы в глазах стоят, потому что кое-кто этого не увидит.
Далее Робертовна выдает мне шелковый халат вместо махрового из ванной комнаты — не пойму, чем он ей не угодил — и шлет к Семену, который раскладывает фен, утюжок, и коробку косметики с кистями, как хирургические инструменты перед операцией. И начинается то, чего никто и никогда не делал со мной — я ведь девственница в макияже. Была. Вот сейчас Сёмочка, как его Робертовна зовет, меня и растлил.
Нет, своими руками я, конечно, красилась, но ведь это другое. Своими руками — это круто, но как мастурбация. Не то пальто. А сейчас творится самый явный разврат и вакханалия. На меня мажут и мажут. Кожу массируют, что-то там растушевывают. Открой глаза — закрой глаза. Не моргай, не дыши. Так хорошо — нет, не пойдет. Богиня и….
— Блять, посыпалось! Салфетку, срочно, — горланит Семён прямо-таки басом.
— А может, сразу скальпель? — бурчу я под нос, но меня игнорируют. 
— Как же тебе идет этот цвет. Ну звезда! — снова превращается в милашку и восхищается тот, отойдя на пару шагов, чтобы оценить, будто шедевральную картину, издалека. — И у кого руки волшебные? Не благодарите меня. 
Я слушаю это все и посматриваю на Эмму, которая аж светится. 
— А платье? — оглядев свой прикид сверху вниз, я судорожно перебираю в голове все наряды.
— Платье уже в пути, — с гордостью заявляет Эмма и подмигивает мне.
Как раз в это время раздается звонок в дверь, и Офелия заливисто лает.
Я оборачиваюсь, быстро смотрю на себя в зеркало и присвистываю. Это все... очень хорошо. Ну правда. И самое главное — я не вижу разукрашенный вульгарную куклу. Это я, но очень красивая. Макияж почти не заметен, волосы лежат красивыми волнами и блестят, будто в рекламе шампуня. Я похожа на сказочную героиню из «Диснея».
— Ого! — услышав знакомый голос, я не верю ушам.
— Деда? — Да, за моей спиной появляется дед с кофром для одежды.
— Меня послали платье тебе привезти, — медленно говорит он, изучая мое отражение. 
— А Славушка…
— Славушка по пробкам гоняется за моими туфлями, — поясняет Робертовна, и дед мажет по ней взглядом, будто бы невзначай, а после возвращается ко мне. 
Он, как завороженный, смотрит, медленно подходит и целует меня в макушку. 
— Ты принцесса, — произносит так по-доброму проникновенно, что…
— Так! Дедуля, мать твою! Она сейчас заплачет и все испортит, — рычит Семён, за что получает от деда тяжелым взглядом по лбу.
Деду плевать на истерики фей-крестных, ему нужно, чтобы я знала — мой личный Сириус Блэк доволен.
Эмма смотрит на нас с дедом и улыбается, будто ей позволили наблюдать за чужим счастьем, а я очень хочу, чтобы она тоже подошла, ведь по большей части это ее заслуга, и протягиваю руку.
— Дед, скажи же, Эмма красивая? — спрашиваю я, сжимая ладонь Робертовны. 
А он пялится по сторонам и куда угодно, но не на нее. Просто кивает, круто выгибает бровь и отворачивается. Ну, блин, ты чего?
— Тут... красиво, — многозначительно хмыкнув под нос, выдает дед не совсем уж вежливо.
— Да, я тут… живу, — неловко бормочет Эмма.
— Ясно, — бросает он, берет на руки Офелию и уходит подальше от нас.
В его взгляде перед этой несуразной телепортацией я замечаю что-то ледяное и саркастичное. Типа, «ну ясно все с тобой». И внезапно дед начинает меня очень бесить. 
Он же сам сделал это с ней, с ними! Но все равно будто бы винит ее. Мне за него стыдно. Он, блин, ведет себя, как тот мерзкий мужик альфа-самец, которого жизнь ничему не учит.
Эмма меняется в лице и гневно смотрит ему вслед. Даже краснеет от злости.
— Семён! — властно командует она, глядя на деда, попивающего водичку из хрустального бокала. — Займись-ка этим куском дерьма. Сделай из него человека, будь добр.
Дед не сразу понимает, что речь о нем, только по надвигающемуся Сёме с ножницами. Он качает головой, а я срываюсь к нему с места.
— Да, дед, ты с нами! Давай!
— Ни за что! Нет!
— Так! — Семен делает шаг вперед и потирает руки. — Всем разойтись! Это будет потрясающе! Это материал, которого я ждал всю жизнь.
— Нет!
— Да! — уверенно говорит Эмма, берет меня за руку и уводит в спальню, где помогает нарядиться.
В потрясающее платье — золотое, приталенное, из ниточек драгоценного бисера. Черт возьми, я и правда похожа на настоящую золушку! Платье по фигуре делает меня сверкающей богиней.
— Семён там справится? — с трудом оторвавшись от собственного отражения, которое готова залить слюной, осторожно интересуюсь я.
— Семён? — фыркает Эмма. — Конечно справится. Он место у меня в редакции зубами выгрыз.
А затем Робертовна с силой затягивает шнуровку на моей спине, самую малость переборщив на эмоциях (так, что я чуть-чуть НЕ МОГУ ДЫШАТЬ).
— Идеально, — заключает она, довольно кивнув.
И никакой кротости на лице Эммы больше нет. Она мстительна и решительна, а мне это нравится. Я готова рука об руку с ней вершить судьбы мира.
Мы торчим в спальне еще час: болтаем обо всем на свете и слушаем мою музыку. Вроде бы и повод есть — нас никто не зовет, но на самом деле мы капец как боимся дедова гнева. В ярости он может быть страшен — обе знаем, поэтому молча ждем и надеемся на всемогущество Семёна. 
Я спокойна. Почти.
— Готова к встрече? — аккуратно спрашивает Эмма, будто шагает по тонкому льду, и едва заметно сжимает мою ладонь в знак поддержки.
— Наверное. — Я жму плечами. Не знаю, как к чему-то подобному можно быть готовой. 
— Не собираешься пасовать?
— После того, как увидела в списке фамилии его детей и услышала слова Маши... 
— Напомни, как там было?
— Его отец был против, — цитирую я.
— А они не в ладах?
  
— Наверное, — повторяю я заевшее слово. — И ведь понимаете, он же мне рассказывал про отца! Почему не упомянул ссору из-за детей? По возрасту они подходят, все складывается — это явно было в одно и то же время. Мы же говорили о семьях!
Я снова начинаю закипать и делаю вдох-выдох. Не хочу заранее растратить всю злость, которая предназначена конкретно Дантесу.