Сосед будет сверху (СИ)
Кажется, будто ее подменили: она спокойно берет поводок в зубы и мчит к подъезду без моего участия, но я ее торможу. Мне просто дико интересно, что там с малышкой Робертовны. Я с осторожностью оглядываюсь по сторонам, потому что до смерти боюсь столкнуться с тем-кого-нельзя-называть, и иду на парковку.
«Ауди» стоит на привычном месте, и она… да просто идеальная! Ни одной царапины, чистенькая, словно кто-то хорошенько наполировал тачке бока. Такое, кстати, недешево стоит, и меня в тот же миг начинает точить новый мерзкий червь — долг!
Мне нужно срочно отрабатывать его на кухне, иначе наш перепих в лифте точно будет выглядеть, как расплата за тачку. А я на такое не согласна.
— Ну что, засранка, пошли трудиться во благо мужских бездонных желудков?
Офелия опять берет поводок в пасть и бежит домой, задрав хвост. С каких пор я так доверяю ей, что не ношусь следом в попытках поймать? Это мне стало фиолетово, что она может сбежать, или мы с ней наконец нашли общий язык?
Приняв душ, я хватаю привычные короткие лосины и майку, но тут же осекаю себя. Нет, это соблазнение чистой воды, и так дело не пойдет. Дантес достаточно облизывал меня взглядом, он больше не рассмотрит ни кусочка кожи!
Я достаю мешковатые треники, купленные в угоду моде на объемные спортивные костюмы, и огромную дедову футболку с «Металликой». Вниз поддеваю спортивный лифчик, который способен спрятать не только соски, но и небольшую футбольную команду. Убираю волосы в шишку и даже не смотрю в сторону туши. Только припудриваю бледную мордаху и добавляю чуть-чуть румян, чтобы не выглядеть совсем уж болезненно.
Засунув Офелию под мышку, я выдыхаю и нехотя тащусь в пентхаус: отстреляюсь за весь день, а после мы укатим на собачью площадку — только бы подальше от этого дома.
Стучу-звоню минуту и две, но все без толку. Дантес, кажется, открывать не намерен. В голове сто и одна картинка, как он уже развлекается с новой Иринкой — я безнадежна. Правда, на часах едва наклюнулось десять, а я его в такую рань толком не видела, но что уж там! Ничего не поделаешь, у кухарок свое расписание. И свои параноидальные мыслишки...
Черт, куда он запропастился? В лифте я ни с кем не пересеклась, значит, ночь Дантес провел в одиночестве, так? Так ведь? Вроде бы и понимаю, что так, а на душе все равно неспокойно.
Видимо, я ему больше не интересна, и он мне не откроет. Это точно. И почему судьба его члена, который уже завтра окажется в ком-то другом, так сильно меня волнует?
Отчаяние охватывает от одной лишь мысли, что он мне ничего не должен. Я никак не могу повлиять на его распутство. Я виновата во всем сама! Да-да, все мы хотим опытного и горячего почти-девственника, который будет верен нам до гробовой доски. Только если смотреть правде в глаза, опыт в книжках ни фига не вычитаешь. И Дантес явно научился всему не в теории.
Ненавижу его!
Я уже собираюсь уйти, когда слышу шаги, и дверь очень внезапно открывается. Заспанный, в одних трусах, лохматый Дантес щурится и смотрит на меня с широкой плутоватой улыбкой.
— Ты чего в такую рань? — он зевает, потягивается и даже Офелия начинает неистово рваться на волю, видимо, соблазнившись стройным телом моего «хозяина».
Я молчу, а Дантес наблюдает за мной. Ему будто нравится видеть меня на пороге. Он будто хочет качнуться вперед и сгрести меня в охапку своими ручищами.
Боже, я и правда дура. Конечно хочет! Как и любую особь женского пола, которая бы оказалась сейчас рядом с ним. Ну и какого черта я так отчаянно додумываю то, чего нет?
— Вчера в эту рань ты уже вскрывал мою квартиру, чтобы спасти меня, — холодно отвечаю я и мысленно ставлю пятерочку в дневничок маленькой стервы.
Что-то едва уловимо меняется на лице Дантеса.
— Ты в норме? Как-то странно выглядишь, что ли.
Он рассматривает меня, будто пытается понять, что со мной не так, а всего-то — вуаля! — нужно было спрятать соски. На самом же деле, хоть я и стараюсь выглядеть максимально безразличной, я почти таю, потому что Дантес почти обеспокоен. Ну или как минимум внимателен к моей персоне.
— Аг... угу, — бормочу я нечто непонятное, опускаю взгляд и выдыхаю на три счета. — Пустишь?
Черт, это становится сложнее, чем я думала.
Он отступает, молча закрывает за мной дверь и намеренно касается моей руки — сжимает запястье. По телу тут же пробегает волна удовольствия, будто я высокочувствительный прибор, настроенный на присутствие одного конкретного мужика. Таю, мать вашу, я как маслице таю! Но тут же пытаюсь отрезвить себя, потому что те самые «но» никуда не делись.
Он наиграется и забудет, а ты будешь страдать.
Я мчу на кухню, мысленно перебирая варианты завтрака, чтобы сделать это быстро и вкусно. Вспомнив про вафельницу, которую выбирала лично, я прикидываю, что можно сообразить, и остаюсь довольна готовой картинкой в голове.
Начинаю сильно суетиться, нервничаю и через пару минут замираю, осознав, что что-то тут не так: Офелия стоит в раковине и смотрит на меня. Хмуро и осуждающе. В ногах сидит Шурик, поглядывая на вафельницу, которую я только что достала из шкафа и поставила вместо собаки на пол. Яйца, которые собиралась помыть, лежат на столешнице. Ну как лежат — они медленно катятся к краю.
Я ничего с этим не делаю, сама не понимаю почему. А уже через пару секунд у Шурика и Офелии, кажется, начинается утренняя трапеза. Моя подруга с истеричным визгом выпрыгивает из раковины, едва не переломав от падения кости, и они с носорогом дружно и в две пасти уничтожают сырые яйца практически вместе со скорлупой.
— Нельзя! Фу! — орем мы с Дантесом наперебой, хватая собак за ошейники, но морды нас игнорируют.
— Твою мать! — вздыхает Дантес, а в его голосе слышится какая-то обреченность. — Шурик не особо переваривает сырые яйца.
— Не переваривает?
— Скоро поймешь. Точнее, почувствуешь, — он поворачивается к носорогу и тычет в него указательным пальцем: — Друг, прости, но сегодня ты спишь на балконе.
Шурик хрюкает в ответ, облизывается и вразвалочку прет на свое место. Моя лохматая подруга чешет за ним, и эти двое занимают одну лежанку, прижавшись друг к другу боками.
— Вау, — я невольно умиляюсь этой картине и еле сдерживаю себя, чтобы не сделать фотку. Отправила бы Робертовне, да только вот боюсь она не оценит.
Спрятав подальше смущение и молча вытерев пол, я достаю новую порцию яиц и приступаю к готовке. На «хозяина» не смотрю, сил нет. Точнее, силы воли.
Он слишком хорош, даже очарователен с этим своим утренним уютным видом. Стоит, опершись на кухонный остров, и с улыбкой наблюдает за моими действиями. Я ловлю его отражение во всех доступных поверхностях и могу поклясться, что он тоже пялится без остановки. Это все, блин, так подкупает, просто кошмар! У меня руки дрожат от желания снова коснуться его плеч, шеи, волос…
Я до безумия хочу поцелуев. Таких, как вчера, — безумных!
Но… нет. Напоминаю себе, что я тут работаю, а не отрабатываю, так что пошлым мыслям в голове не место.
— Я в душ, — потягиваясь, сообщает Дантес, будто мы с ним семейная парочка, и уходит в сторону ванной комнаты.
В груди тоскливо печет. Если бы это было возможно, я бы и правда сейчас готовила ему завтрак — просто завтрак для двоих. Не прекрасно ли это?
И тут же в голове всплывает тот злосчастный азиатский ужин, который предназначался вовсе не мне.
Дура! Ты такая дура! Хватит мечтать, задолбала!
Не к месту замечаю, что на кухне идеальная чистота. Видимо, кто-то последовал моему совету и прибрался, только я очень надеюсь, что это была не Иришка после пары минетов, а приходящая уборщица.
Черт, ну зачем опять эти мысли? Они меня убивают.
Все мои кухонные радости, начиная с ножей и заканчивая посудой, уже не кажутся такими приятными. Мне теперь до одури тоскливо, что это все не мое и я только «играю» с соседом в отношения, случайно перескакивая с рабочих на личные.