Семь лет между нами (ЛП)

Она кивнула, выглядя немного облегчённой.
— Ох, это хорошо. Ты знаешь, что она была моей, до того как твоя тётя её купила? Ну, не совсем моей, я её арендовала у одного старого ворчуна, который заламывал цены. Он умер, мне пришлось съехать, а его семья продала её Аналии. Я не думаю, что они когда-нибудь поняли, что это значит.
Это удивило меня.
— Они не знали?
— Нет, они там никогда не жили, но арендаторы знали. Человек, у которого я забрала эту квартиру, предупредил меня. Он сам узнал об этом самым трудным способом. Думал, что кто-то ещё имеет ключ от квартиры и постоянно заходит, переставляет вещи! А потом он узнал её имя и понял, что женщина, которая к нему «вламывалась», умерла почти пять лет назад, — Вера покачала головой, но при этом улыбалась, вспоминая. — Я почти не поверила ему, пока это не случилось со мной… и тогда я встретила твою тётю!
  
Она не казалась мне той Верой, о которой рассказывала моя тётя. Эта Вера выглядела собранной, носила жемчужное ожерелье и выглядела так же безупречно, как и её аккуратно обставленная квартира. И если некоторые детали были другими… может, и история моей тёти тоже была не такой, как я думала.
— Почему у вас не получилось? — спросила я.
Она пожала одним плечом.
— Не могу сказать. Думаю, она всегда немного боялась, что хорошее однажды закончится. А мы были чем-то хорошим, — сказала она с таинственной улыбкой, проводя большими пальцами по восковой печати на письме. — Я никогда больше никого так не любила, как её. Мы поддерживали связь через письма, иногда раз в два месяца, иногда раз в два года, рассказывали друг другу о жизни. Я не уверена, жалела ли она когда-нибудь, что отпустила меня, но мне хотелось бы… мне хотелось бы бороться за нас немного сильнее.
— Я знаю, что она думала об этом, — ответила я, вспоминая ту ночь, когда моя тётя рассказала мне всю историю. Как она плакала за кухонным столом. — Она всегда жалела, что всё так закончилось. Но, думаю, она боялась… потому что… квартира, сама понимаешь. То, как вы встретились.
Её губы тронула лукавая улыбка.
— Она так боялась перемен. Боялась, что мы отдалимся друг от друга. Она не хотела разрушить то, что у нас было, поэтому сделала то, что умела лучше всего — сохранила это для себя. Эти чувства, этот момент. Я так злилась на неё, — призналась Вера. — Годы. Годы я была на неё зла. А потом перестала. Такой она была. И я любила её всю, со всеми её недостатками. Это был её способ жить, и он не был только плохим. В нём было много хорошего. Воспоминания… хорошие.
Я заколебалась. Как они могут быть хорошими, если она нас оставила? Если последнее, что у нас от неё осталось, — вкус лимонных леденцов?
Вера сжала мою руку.
— Воспоминания хорошие, — повторила она.
Я закусила губу, чтобы она не задрожала, и кивнула, смахнув слёзы тыльной стороной ладони.
Кофе, который она принесла, давно остыл, и ни одна из нас так и не притронулась к нему.
Телефон завибрировал. Я была уверена, что это Дрю и Фиона, беспокоящиеся, в порядке ли я. Наверное, мне действительно пора было вернуться к ним.
Я обняла Веру и поблагодарила за то, что она поговорила со мной о моей тёте.
— Приходи, когда захочешь. У меня историй хоть отбавляй, — сказала она и проводила меня к двери.
Теперь, когда голова больше не кружилась, я обратила внимание на фотографии, выстроенные вдоль коридора.
Вера была почти на всех снимках, рядом с двумя детьми разного возраста — мальчиком и девочкой, оба с копной рыжеватых волос. Иногда они были совсем малышами, иногда подростками. Рыбачили на озере, стояли на сцене выпускного из начальной школы, сидели на коленях у улыбающегося старика. Оба очень походили на Веру. И в этих фотографиях не было никого, кроме них троих.
Но я не могла отвести взгляд от мальчика — с его ямочками на щеках и светлыми глазами.
— Моя младшая называла нас Тремя мушкетёрами, когда была маленькой, — сказала Вера, заметив, куда я смотрю. Голос её будто донёсся до меня через длинный тоннель. Она указала на фотографию красивой молодой женщины в свадебном платье рядом с тёмноволосым мужчиной. — Это Лили, — сказала она, а потом жестом показала на фото, где было лицо, которое я знала слишком хорошо.
Молодой мужчина с кривоватой, заразительной улыбкой, с бледными, яркими глазами и завитками рыжих волос, в цветастом фартуке, готовящий что-то у плиты, покрытой следами долгих лет использования. Рядом с ним стоял пожилой человек, ниже ростом, со сгорбленной спиной, в похожем фартуке, на котором было написано: Я не старый, я хорошо приправленный. Его глаза были такого же светлого серого оттенка.
Я смотрела на снимок с горьким восхищением.
— А это Айван, — продолжила Вера, — с моим покойным отцом. Айван очень его любил.
— Ох, — мой голос был крошечным.
Она улыбнулась.
— Он открывает ресторан в городе. Я так горжусь им. Но в последнее время он сильно переживает… Иногда мне кажется, что он делает это не потому, что любит, а из-за дедушки.
Я смотрела на фотографию человека, которого знала — Айвана с его кривоватой, заразительной улыбкой.
Снимок, должно быть, был сделан как раз перед его переездом в Нью-Йорк.
И вдруг что-то во мне щёлкнуло.
Из всех перемен, произошедших за эти семь лет, самой заметной была перемена в его глазах. На снимке в них читалась безудержная радость.
И я задумалась… в какой момент она исчезла?
— Может, ты когда-нибудь его встретишь, — добавила Вера, подмигнув. — Он очень красивый.
— Да, — согласилась я, а потом снова поблагодарила её за то, что она позволила мне поплакать у неё на плече.
С последним объятием я вышла и встретила своих друзей на улице.
— Тебе срочно нужно выпить, — объявили они почти одновременно.
Они даже не представляли, насколько.
34
Все слишком хорошо
Всю оставшуюся неделю я пыталась понять, как могла не заметить знаки.
Не то чтобы это было очевидно. Вспоминая теперь, Айван говорил, что Аналия была подругой его матери, но я никогда не спрашивала её имени. И если задуматься, было вполне логично, что моя тётя предложила пустующую квартиру ребёнку кого-то, кого знала. Не просто знала, а знала очень хорошо.
Сомневаюсь, что Айван знал об их истории так же, как и я не знала. Он бы точно упомянул об этом.
А знала ли квартира, кто такой Айван? Именно поэтому она свела нас вместе на этих пересечениях дорог?
Руки у меня были беспокойные, настолько, что я принесла на работу коробку с акварелью, а в обеденный перерыв сидела в Брайант-парке и рисовала людей вокруг. Когда вернулась в офис, пошла смывать краску с пальцев.
— Мне нравится, что ты снова рисуешь, — заметила Фиона в среду, когда мы расположились на зелёной траве парка, на одном из пледов из кабинета Дрю. Я как раз покрывала здание библиотеки Шварцмана золотыми и кремовыми оттенками в своём путеводителе по «Лучшим бесплатным туристическим местам».
— Жёлтые оттенки красивые, — добавила она.
— Почти лимонные, — согласилась Дрю, лёжа рядом с ней, закинув руки за голову. — Я давно хотела спросить, но… почему ты снова начала рисовать?
Я пожала плечами.
— Не знаю. Просто снова взялась за кисти, — ответила я, окуная кисть в крышку от бутылки с водой и выбирая ржаво-оранжевый для окон здания. — И это делает меня счастливой.
Дрю задумчиво хмыкнула.
— Даже не помню, что делает счастливой меня…
— Книги, дорогая… Ой! — Фиона резко прижала ладонь к животу, нахмурившись.
Дрю тут же села.
— Всё нормально? Что-то не так?
Фиона отмахнулась.
— Всё в порядке, всё в порядке. Просто странное ощущение.
  
Я с сомнением на неё посмотрела.
— В смысле странное, как будто пора рожать?
— Мне ещё неделю до срока, — возразила Фиона, словно это могло что-то остановить. Но весь оставшийся день она вела себя обычно, и категорически отказывалась уходить в декрет раньше времени.
— Что, и сидеть дома, сходить с ума? Нет уж, спасибо.