Брошенная

— Чтобы да, так нет, как говорил в известном фильме Буба Касторский. Иначе я давно бы вылетел в трубу. Но ведь здесь-то не бизнес. И как я понял, человек он вам знакомый. Или ошибаюсь?
— Не ошибаешься. Это Маркин хахаль.
— Виктория!
— Видишь, ей не нравится. А как тогда его называть?
— Знакомый.
Тимофей шевельнулся и многозначительно кашлянул. Марина покраснела.
 
 
Мы — словно половинки двух разбившихся зеркал.
 
Обрезать можно, склеить, только трещина видна.
 
И лезут в эту трещину, не пряча свой оскал,
 
Косматые чудовища. И мрак. И тишина…
 
Ну что же, остается наше зеркало разбить,
 
Удариться в веселие и пьяный тарарам.
 
А жалко; я ведь мог тебя лет тысячу любить
 
И на руках нести тебя по рифмам и мирам.
 
 
— Что это он за стихи читает? — поинтересовалась Вика.
— Наверное, те, что сам написал.
— Ты не говорила, что он еще и поэт.
— Не успела.
— Здорово, правда? У какого-то юмориста был поэт-мазохист, а этот, значит, поэт-рецидивист.
— Заладила, рецидивист!
Марина отчего-то рассердилась на саму себя и пошла на кухню, наказывая сестре:
— Ты уж тут мужчин развлекай, а я остальное сама доделаю.
— Да, девчонки, с вами не соскучишься! — покачал головой Георгий. — Ну-ка, Витуся, принеси мне с кухни острый нож.
— Но, Гарик, давай я хоть автомат спрячу.
— Неси, я сказал! Феминистки! Не для нашей страны эта выдумка. Нашу бабу покорность красит, женственность… Ты что, в самом деле здесь стрелять собирался?
— Да какой там стрелять! У меня автомат и не заряжен вовсе. Разозлился, вот и попугать решил. Бросила она меня…
— Это бывает.
Недовольная Вика принесла нож, и Георгий собственноручно разрезал путы.
— Ты посмотри, что эти Меньшовы удумали! Колготками тебя связали… Как же ты им подставился?
— К Виктории спиной повернулся. Она меня и отоварила. Хрустальной вазой.
— Все-таки не молотком каким-нибудь.
— И это успокаивает.
Тимофей, морщась, потер запястья.
— Ты их не обижай, — без улыбки сказал Георгий. — Не думай, будто девчонки одни. И за них заступиться некому. Теперь я у них есть.
— А ты кто такой? — воинственно начал говорить Тимофей.
— Кто я такой, всем давно известно. А вот кто ты такой? Сам-то хоть знаешь?
— Я?
 
 
Все маета и кутерьма:
 
за мной по пятам ходит тюрьма,
 
за мной по пятам изо дня в день
 
клубится беды черная тень…
 
 
— Обрадовал! — хмыкнул Гарик. — Выходит, зря я тебя развязал. Мы с тобой разной крови, в отличие от Маугли.
— Марина тоже что-то про это говорила.
— То есть она попыталась тебе объяснить, а ты решил силой добиться от нее невозможного? Свою кровь перелить? Я тебе не угрожаю, но констатирую: обе девчонки под моей крышей.
— Обе? А мощи хватит?
— Не хами. Я другое имею в виду.
— Я тоже… Ладно, замнем. Я вовсе не такой тупой, как может показаться… Считаешь, я должен взять и уйти?
— Считаю, можешь остаться. Но последнее слово, конечно, за сестрами.
Марина внесла с кухни поднос с закусками, лишь скользнув по Тимофею взглядом. Следом вошла Вика и поставила на стол ведерко со льдом, из которого выглядывало серебряное горлышко шампанского.
— Мне уйти?
Тимофей выпрямился во весь рост и, надо сказать, выглядел очень импозантно в камуфляжной форме, которая почти не скрывала его крепкого, мускулистого тела.
— Ладно уж, супермен, оставайся! — махнула рукой Вика. — Знаешь, почему я так говорю?
— Хотелось бы знать.
— Потому что ты лежал, связанный, как джентльмен.
— Видишь, и комплимента дождался, — удивленно крякнул Гарик. — А говорил, с тобой тут плохо обращаются. Поделись опытом, друг, как по-джентльменски можно лежать?
— Понимаешь, он свое поражение принял как мужчина, — пояснила Вика. — Не ругался на нас с Маркой, не угрожал. Самое большое прегрешение у него было: чтение собственных стихов.
 
— Что, такие плохие?
Тимофей был задет за живое.
— Да не обижайся, что же ты такой обидчивый? Просто я стихов никогда не читала — кроме школы, конечно, — и когда стихи читают, я уроки литературы вспоминаю. Заранее зевать готовлюсь… Шучу. А ты, Маришка, как думаешь? Оставляем мы на ужин твоего налетчика?
— Пусть остается, — пожала плечами Марина, но в душе она вовсе не была так спокойна, как хотела казаться.
Гарик стал открывать шампанское.
— Мир? — предложил Тимофей.
Марина замялась. Если продолжать отношения с Тимофеем, то ее бегство из «Прибоя» выглядит как-то по-ребячески. Она ведь уже отсекла его от своей жизни. Вычеркнула. Неужели начинать все сначала?
— Хорошо, перемирие. Хотя бы на один этот вечер. Я сейчас сбегаю в магазин, принесу кое-что, и посидим как люди… Я давно не сидел с друзьями… — Он осекся. — Я хотел сказать, с людьми, с которыми мне не нужно подбирать слова, когда я хочу говорить что-то от души, и с кем я могу расслабиться, не опасаясь, что в ответ на мое неосторожное слово кто-нибудь из вас тотчас начнет выяснять отношения, рваться из-за стола и кричать: «Пойдем выйдем, поговорим!»
— Никуда не надо идти, — поднял руку Гарик. — Взгляни на стол — только птичьего молока нет. Или тебе не хватит? Ты привык есть помногу?
— Нет.
— Вот и славно. На том и порешим… Я не привык лезть в чужие дела, но отчего-то мне, Тимоха, кажется, что ты сам себя загнал в некую ловушку и теперь не знаешь, как из нее выбраться.
— Я пытался, — криво усмехнулся тот, — но, как видишь, получил по голове. От меня шарахаются, как от зачумленного.
— А что ты хотел? У Маринки сын растет, — сказал он сурово, — и она его, похоже, собирается одна воспитывать. Ты должен понимать: еще и тебя ей просто не потянуть.
— Да не надо меня тянуть! — разозлился Тимофей. — Я сам потяну кого хочешь! Но когда за свое добро все время получаешь зло… Ты меня прости, любой озвереет.
— А она тебя об этом просила?
— О чем?
— Ну, о добре, которое ты для нее сделал?
— А, вон ты о чем? Хочешь сказать, я со своим добром навязываюсь?
— Я думаю, ты всего лишь хочешь совместить несовместимое, — спокойно сказал Гарик. — Но никак не хочешь этого понять, а бьешься лбом об стенку. Может, для начала тебе нужно остановиться, оглянуться на прожитую жизнь, решить, что ты хочешь, а потом уже к этому идти.
— За дурачка меня держишь?
— За торопыгу. Есть такие ребятки: хочу все сразу и сейчас. И прут напролом. А когда ничего, кроме разбитых черепков, не остается, удивляются: кто это все наломал?
Марина со все возрастающим удивлением слушала неторопливую речь Гарика. Он ведь не знал ничего о Тимофее. Как же он в момент расставил на место все акценты? Прошлое впечатление о Георгии как о человеке добродушном и не слишком остром умом ей, кажется, придется менять. Ее однокурсник, похоже, повзрослел куда больше, чем она сама…
А тот, о ком она думала, как раз оглядел всех троих, на мгновение странно притихших, и покачал головой. Мол, с вами, ребята, не соскучишься!
— Марин, а давно твой Михаил из дому ушел? — спросил он как бы между прочим.
Марина на мгновение задумалась.
— Шестнадцать дней назад.
— А с Тимофеем ты давно знакома?
— Четвертый день.
— Вы, экономисты! — прикрикнула Вика. — Может, еще график начнете на скатерти чертить?
— Нет, Витуся, я больше ничего говорить не буду, — заверил ее Гарик. — И никаких расспросов учинять… Просто мне всегда казалось, что Марина Меньшова не из легкомысленных женщин. И не из торопливых.
— Еще неделю назад я и сама была уверена в этом, — вздохнула Марина.