Рок царя Эдипа (СИ)

Инна не изменилась в лице, но слишком сильный удар ножом — и поврежденный желток внутри скорлупы уже расползался в белке, и Инна быстрым движением вылила это все во вторую миску, к желткам, и взяла следующее яйцо, и ничего этого Надя не заметила, а продолжала говорить:
— Ну и я. И я вроде тоже… ничего. Инна Николаевна, вот с вами об этом можно поговорить. Вы же нормальный человек, западный. Не то что моя мама. С девчонками я тоже никогда об этом не говорю. Они вечно треплются по всему факультету, кто с кем и как. А про Леку вообще такие слухи ходили…
— Какие?
— Совершенно разные. Галка говорила, что он ни одной девчонки не пропускает, а Иришка — наоборот. Мол, дурак закомплексованный, импотент, наверно. Я-то думаю, что она за ним бегала, а он ее послал, вот она и злится, — засмеялась Надя.
— А ты их не слушай. Ты же с ним. Зачем тебе доверять чужим людям?
— Да это все давно было, когда мы еще только познакомились. Все меня уговаривали: не спи с ним, он тебя бросит, он вон какой красавец. А потом, когда поняли, что мы уже живем, вообще говорить перестали. Леку же все боятся.
— То есть как — боятся? — Инна разбила последнее яйцо.
— Ну, не боятся. Но… побаиваются… как вам сказать. Леке лишнего слова не скажешь. Он не отругает, но так взглянуть может… Он вообще очень замкнутый. Даже… Даже со мной, — грустно произнесла Надя.
«Она ждет участия? Совета? Просто внимания? Она же знает его лучше, чем я, — подумала Инна, начиная взбалтывать белки венчиком. — Или она меня боится? Тьфу, типун мне на язык!»
— Я уверена, что с тобой все-таки не так, как с другими. Ты — самый близкий человек, с тобой он может расслабиться.
В комнате зазвонил телефон.
— Там папа подойдет, — остановила Инна Надю, вскочившую с табуретки.
Надя послушно села обратно и произнесла:
— Наверно, вы правы…
Вновь — телефонный звонок.
— Но иногда мне кажется, что никакой я ему не близкий и вообще не человек… Он к телефону не подходит, — добавила она, когда телефон затрезвонил в третий раз, и зачем-то пояснила: — Николай Павлович.
Инна бросила венчик и побежала в комнату, сказав на ходу:
— Теперь сахара туда насыпь!
— А как? — неслось в ответ.
— Сыпь и взбивай, — крикнула Инна, уже снимая трубку.
Звонил Миша Борисов, Лешин однокурсник и свидетель на свадьбе. Долго подробно, обстоятельно Миша выяснял, где и когда будет церемония, куда надо прийти и как все будет проходить.
Инна отвечала на его вопросы, косясь на отца. Николай Павлович сидел в кресле и как ни в чем не бывало читал журнал «Огонек» за 1976 год, взятый из огромной пыльной пачки.
Когда Инна наконец повесила трубку, Николай Павлович, не поднимая глаз, наставительно произнес:
— Вам звонят, вы трубку и берите.
Инна молча вышла из комнаты.
На кухне Надя пыталась выдернуть венчик из слипшегося белка.
— Что случилось?
— Не знаю, — растерянно сказала Надя. — Я сахар туда высыпала, а оно больше не перемешивается.
— Ты что, сахар весь высыпала, сразу? — Инна разглядывала то, во что превратились взбитые белки.
— Да… Вы же сами сказали: «Сыпь и взбивай», — совсем тихо сказала Надя.
— Вот именно. Я имела в виду — одновременно сыпь и взбивай. Чуть-чуть насыпала — взбиваешь. И еще чуть-чуть.
— Вот я всегда так. Во всем. Вечно я стараюсь-стараюсь, а оказывается, что все не то. — Надя опустила голову. — Не получатся теперь меренги. И опять все из-за меня.
— И вовсе не из-за тебя. — Инна уже отмывала миску и венчик. — Это я непонятно сказала, а не ты плохо сделала…
«Что я на нее набросилась? Что это со мной? Почему меня так раздражает ее откровенность, ее слова о Леше? Все! Перестать злиться, успокоить Надю, испечь меренги», — мысленно приказала себе Инна и решительно произнесла:
— А меренги обязательно получатся. Пошли в магазин!
Солнце светило уже не так ослепительно, но все равно было жарко. Инна и Надя шагали по раскаленному за день асфальту, Надя не замолкала:
— …Мне поэтому и казалось поначалу, что я ему не нужна, что он меня не любит. Понимаете, Инна Николаевна, он такой… Будто никого для него нету. Вот учеба, работа — есть. Он, когда занимается, может целый день не есть, ни с кем слова не скажет, к телефону не подходит. Мне иногда кажется, что он — как из старых фильмов про всяких коммунистов, ученых, летчиков…
 
Инна вздрогнула.
— …Он такой же целеустремленный. Только я этого не понимаю. Я глупая, наверно.
— Нет, Надя. Просто ты — женщина. Женщине важнее любовь, а мужчине — дело.
«Что я говорю? — подумала Инна. — Прописные истины. Она их знает наизусть».
Но Надя с жаром закивала в ответ:
— Да! И это очень здорово, что у Леши есть свое дело. Он будет крутым профессионалом, каких мало…
«Как она смешно говорит эти молодежные словечки. «Крутым». Это ей совсем не идет. Она же сама как из старых фильмов и книг. Настоящая спутница жизни. Любящая, заботливая, не изменит, не бросит… Да, не бросит. Это хорошо. Это справедливо. Я бросила своего мальчика, пусть с ним больше не будет такого», — грустно размышляла Инна.
А Надя шагала рядом и все говорила:
— Мне казалось, что я — так, просто девчонка, на моем месте может быть любая, что Леке все равно, со мной он или без меня. Он всегда так смотрит… будто поверх голов. Я знаю, это все глупости, это все только кажется, потому что он такой высокий и близорукий чуть-чуть… И вот мы год уже вместе, и он как-то оттаял, что ли. Может, я привыкла, притерпелась. А может, он действительно стал считать меня своей, родной. Понимаете, Инна Николаевна, он стал смотреть на меня. Именно на меня, а не просто так. Прямо в глаза. И я чувствовала, что он что-то важное видит во мне, во мне одной, понимаете?
— Да. Конечно. Это и есть любовь, — кивнула Инна и подумала: «Она все время говорит «понимаете?», будто от моего понимания что-то зависит… А может быть, правда зависит? Я же мать».
— Да, я тоже так думаю. Только вот последнее время… неделю… может, больше. Все это куда-то подевалось. Все как тогда, год назад. Или еще хуже… Я понимаю, он волнуется, раздражается на меня. Это все очень серьезно, сплошные нервы: свадьба, и вы приехали, он с вами наконец познакомился… Но он последние дни… Нет, в постели все хорошо, как всегда. Но он вообще стал какой-то неласковый, хмурый. Какой-то совсем чужой…
— Мы, кажется, пришли, — сказала Инна растерянно.
Потому что это действительно только казалось.
Пять минут быстрой ходьбы от дома, десять — если не спешить.
Сперва налево, в переулок, там — через двор, потом прямо…
Инна помнила это все годы, что не была здесь, не ходила в маленький магазинчик «Молоко», она могла пройти этот путь с закрытыми глазами, она знала его наизусть…
И она сейчас провела Надю по этому пути, и они стояли у серой пятиэтажки, и вот здесь, на первом этаже, — стекло витрины, и деревянная дверь, и над ней синие буквы «Молоко».
Нет. Белые. Белесые, стертые следы букв на серой стене. Дверь другая, обитая железом, запертая на замок. Грязное, заляпанное краской стекло, завешанная изнутри бурой бумагой витрина.
— Здесь раньше кооперативное кафе было, — сказала Надя. — А полгода назад то ли их выгнали, то ли сами переехали.
— Как — кафе? Когда — кафе?
— Ну, года полтора, — смутилась Надя. — Наверно, до этого что-то другое было.
— Здесь молочный был! Лучший во всем районе! — воскликнула Инна и зачем-то обратилась к прохожему, толстому, солидному мужчине лет пятидесяти: — Скажите, здесь же раньше, давно, никакого кафе не было?!
— Не было, точно не было, — прогудел толстяк. — Тут винный был. Хороший был магазин!
 
Инна остолбенела. Она понимала, что все это глупо, что надо повернуться и уйти. Но что-то заставляло ее спрашивать вновь:
— Когда здесь был винный?
— Всю жизнь был.
— Как это — всю жизнь? Чью?
— Мою всю жизнь, — рассердился толстяк. — Я здесь девять лет живу!