Ведро, тряпка и немного криминала (СИ)

Дашка снова утыкается в дамский журнальчик. Порой она прекращает читать свой талмуд с анекдотами и покупает в киоске неподалеку какой-нибудь «Космополитен» — говорит, что от долгого смеха у нее пресс болит.
Я тихо вздыхаю:
— Логично. Но зайца не два, а четыре, и три из них сдохли, а я вот… лежу.
Соседка бурчит про меня какую-то гадость — не нравится, видно, красивая аллегория с дохлыми зайцами. А мне вот нравится. Узнать бы еще, кто за ними гоняется, потому, что как ни взгляни — я вроде тоже одна из жертв.
— Дащ, кш! Не мешай! Не видишь, мы думаем… — засовываю Флемминга под подушку (а с Кафкой вот не решусь, мало ли что потом примерещится), ныряю под одеяло и сворачиваюсь клубочком. А теперь спа-ать…
На то, чтобы убедить многочисленных медиков и всего одного, но ужасно упрямого Хучика в том, что мне уже можно покинуть больницу, уходит чуть больше недели (ну да, знаю, «чуть» — понятие растяжимое). Попрощавшись с последней соседкой (остальные две выписались на пару дней раньше), бодро шлепаю по лужам (ну что за месяц такой, дожди и дожди!) и, прокручивая в голове коварные планы дальнейших действий, добираюсь до дома.
В пустой квартире (о, счастье-то какое, никаких признаков бывшего мужа) встречает любимая кошка — мешает снять обувь, вьется у ног и всем своим видом намекает на то, что несчастному, не известно сколько не кормленному существу не помешает подкрепиться чем-нибудь вкусненьким. Желательно, рыбкой.
Не поддаюсь на провокацию — кошка выглядит чистенькой и упитанной, а в миске обнаруживаются остатки сухого корма. Соседка определенно заботилась о моей животинке, хотя о лотке она позабыла; и о цветах, кстати, тоже. Инспектирую подоконники и обнаруживаю, что две и без того полуживые розы наконец-то отдали концы. Печально, конечно… но я как-то и раньше не сомневалась, что они тут не приживутся. В моей квартире вообще могут жить только кактусы — хотя бы Маркиза их не грызет.
Вволю набродившись по родным хоромам, укладываюсь в постель и нашариваю под кроватью недочитанный с добольничных времен детективчик. Кошка запрыгивает ко мне и, урча, сворачивается клубочком под одеялом. Уютно.
Вскоре мохнатой зверюге надоедает лежать просто так, и она принимается играть с моим боком — коварно подцепляет когтями торчащие медицинские нитки (врачи говорят, что их трогать нельзя, они как-то сами собой переварятся и отвалятся). У-у, гадость! Сгоняю Маркизку на пол. Похоже, что в прошлой жизни зверушка была хирургом.
Угу. Полевым.
  
10
 
Согласна, звучит подозрительно, но в нападении двух идиотов с ножом тоже есть плюсы. Во-первых, я до сих пор на больничном и могу не работать неделю, а, во-вторых, имею возможность посвятить это время расследованию! Хотя бы узнаю, кто убил Гальку — подруга определенно перешла в мир иной не по своей воле. Как сообщает авторитетный источник, она употребила огромное количество какого-то дешевого лекарства не то от сердца, не то от мозга, что «привело к летальному исходу».
Авторитетный источник это наш Хучик. Ума не приложу, для чего он раскрыл тайну следствия — наверно, тут есть какой-то коварный план. В отместку я рассказала менту про записку и назвала место, где спрятан бесценный оригинал. У Хучика были такие глаза! Два блюдца, честное слово. Сама удивляюсь, как он до сих пор меня не прибил, особенно после того, как я красочно пересказала подслушанный в учительской разговор. По счастью, больных уборщиц менты не… а, может, и бьют. Но этот, конкретный… хм, да откуда мне знать? Во всяком случае, Федор Иванович не стал бросаться на вашу покорную слугу с кулаками и просто тихонько вздохнул: «ну где ж вы были после убийства?»
Меня, естественно, начала мучить совесть, и я торжественно поклялась впредь предъявлять все улики сразу после их обнаружения. Федоров Иванович сделал вид, что поверил. Кстати, кусачая совесть вылезает только тогда, когда собеседник негромко вздыхает; при громогласных воплях в мой адрес она сидит очень смирно. Наверно, боится.
 
Так вот, сейчас я направляюсь к Галькиному дому. Подруга живет… жила неподалеку от школы, но совсем в другой стороне, так что идти нужно прилично. Мне доводилось бывать у нее дома (как, впрочем, и ей у меня) — впрочем, обычно мы встречались на нейтральной территории. У меня тогда был муж-алкоголик, а у Галины… тоже парочка факторов.
Добредаю до ее дома, попутно размышляя о такой ерунде, которую даже пересказывать стыдно — ну чушь и бред! — захожу в подъезд (натуральный клон нашего, отличается только маркой разбросанных окурков) и поднимаюсь на четвертый этаж. О, тут, кстати, чище — как говорится, редкий бомж долетит до середины Днепра…
Звоню в дверь и некоторое время прислушиваюсь к тяжелым шагам. Бух! Бух! Бух! Они становятся все громче и громче, все ближе и ближе (благо, акустика тут хорошая), и вот, наконец, дверь распахивается и на пороге появляется Она. Основная причина, из-за которой я не люблю ходить к Гальке — ее незабвенная мамаша. В высоту она больше, чем я, в ширину, думаю, тоже… больше, чем я в высоту. Волосы вечно сожжены перекисью водорода, губы намазюканы фиолетовой помадой, голубые глаза подведены (чем бы вы думали?) голубым. При этом Галина мама традиционно одевается в грязно-серое, темно-бурое и коричневое, периодически разбавляя ансамбль фиолетовым и малиновым. В данном случае «грязно» — это метафора, потому, что Василиса Петровна (имя-то какое!) ужасная чистюля. Подозреваю, что убираться Галина начала даже раньше, чем читать и писать.
А потом подросла и стала уборщицей. Очевидно, чтобы навыки не пропали.
— Какого «цензура» приперлась? — дружелюбно интересуется Галькина мама. Да-да, именно это у нас называется «дружелюбно». В ее исполнении это еще не худший вариант.
Раньше дражайшая Василиса считала, что на ее Галечку плохо влияет присутствие подруги-уголовницы: якобы я толкаю ее в пучину порока (да ну, у меня бы точно не вышло ее куда-нибудь затолкать — хотя бы из-за несоответствия масс). Не думаю, что пожилая мамаша до сих пор так считает. Сейчас она, чего доброго, уверилась в том, что Галина погибла из-за меня. А я едва ли смогу ее разубедить. Разубеждение агрессивно настроенных родственниц бегемота — как-то не мой конек.
— Давай, говори, зачем притащилась, — заметно, что ей не слишком-то нравится мое общество. И это взаимно.
Смущенно переминаюсь с ноги на ногу — не знаю, что и сказать. «Простите, мне нужно пошарить в личных вещах вашей дочери?». Ну, или так: «Галину убили, теперь я должна сделать обыск». Эх, было бы хорошо, но я надеюсь обойтись без жертв — то есть не стать одной из них. Вытягиваю шею и украдкой разглядываю Василису. Ничего такого тяжелого при ней вроде нет, значит, прибить меня не прибьет. Максимум руками разорвет…
Опускаю глаза и бормочу:
— Нам нужно поговорить, — хотя бы в квартиру попасть, а там сориентируюсь по ситуации.
Василиса припечатывает меня мрачным взглядом припухших глазок (ощущаю укол жалости — видимо, женщина долго плакала) и, посторонившись, бухтит:
— Чего на похороны не пришла? Подруга, называется.
— В больнице лежала.
Прохожу в маленькую, чистую — почти стерильную— прихожую, обхожу огромную тумбу, набитую обувью, и, маневрируя между детскими санками (и зачем они ей, маленьких детей у них нет) и грозно тарахтящим холодильником, пробираюсь в зал. Хоромы у Василисы трехкомнатные, но комнаты очень маленькие, куда меньше моей. Они очень светлые и даже уютные, зато коридор до такой степени забит всяческим барахлом, что я удивляюсь, как Галькина мама ухитряется там пролезать. И вот ведь что странно — весь это хлам громоздится там аккуратными стопками (неужто она их по линейке выравнивает?), все чисто, красиво и смотрится очень пристойно. А у меня и вещей не так много, но все равно — перманентный бардак.
— Можешь не разуваться, все равно полы мыть, — бухтит женщина, аккуратно переступая на удивление маленькими ножками (размер тридцать семь/тридцать восемь, не больше).