Герой Рима (ЛП)

Мейв.
***
На какое-то время стало трудно различить, где кончается сон и начинается реальность. Однажды он услышал странный свистящий звук и проснулся, обнаружив, что фигура в капюшоне наблюдает за ним с болезненным, угрожающим видом, и он понял, что должен вернуться в Иной мир. В другой раз он почувствовал острую боль, когда боролся за свою жизнь в переполненной комнате, но через несколько мгновений открыл глаза и обнаружил, что смотрит в окно на знакомые звезды, в комнату, пропахшую застарелым дымом и со следами гари на полу и известковых стенах.
Он знал, что жив, когда проснулся в следующий раз, потому что звезды были на том же месте, и он мог видеть высокую стройную фигуру с гривой темных волос, вырисовывающуюся на фоне них. — Мейв? — Имя прозвучало как рычание недельного щенка.
Она не двигалась, и сначала он испугался, что это очередной сон, но в конце концов она повернулась, и часть лунного света осветила ее лицо. Она изменилась, он это сразу увидел. Его подсознание нарисовало ее такой, какой она когда-то была, но голод и горе расплавили плоть на ее костях. Теперь темные тени и глубокие впадины резко выделялись на фоне ее молочно-бледной кожи, подчеркивая каждую плоскость и придавая ей неприступный, неулыбчивый вид гораздо старшей женщины. «Она по-прежнему прекрасна», — подумал он, но прекрасна по-другому: так, как прекрасный меч может быть одновременно красивым и опасным.
Он лежал на жесткой деревянной кровати с заплесневевшим одеялом из грубой шерсти, натянутым до шеи, и не осознавал, насколько ослабел, пока не попытался подняться. Его перевязанная голова пульсировала, как будто она вот-вот разорвется, и каждая конечность весила больше, чем он мог поднять. Она заметила его борьбу и быстро пересекла комнату, чтобы налить жидкость из глиняного кувшина в чашку. Но когда она поднесла чашку к его губам, он уловил запах настоянного на травах пива, которое Киран дал ему в лесу, и инстинктивно понял, что именно это заставило его уснуть.
Он повернул голову в одну сторону. — Нет, — прошептал он. — Скажи мне.
Пелена упала на ее глаза, и он сначала подумал, что она собирается отказать ему, но после минутного колебания она заговорила тихо, устремив глаза в какую-то далекую точку за окном.
Она рассказала, как Боудикка двинулась на юг во главе тридцатитысячной армии, сжигая и убивая на своем пути все, что было запятнано контактом с презираемыми римлянами, и как их ряды пополнялись отрядами воинов катувеллаунов и триновантов. — Каждый сражался, чтобы превзойти другого в своей доблести на поле боя и в своей жестокости, потому что каждый чувствовал, что больше всего пострадал от рук вашего народа, — объяснила Мейв, как будто это каким-то образом оправдывало жестокость: насаживание на кол, сожжение и изнасилования.
Из всех римских сооружений храм Клавдия символизировал позор оккупации, и Боудикка использовала этот символ, чтобы раздуть пламя ненависти своих последователей в ад бездумной и беспрекословной ярости. — Она приказала им осквернить образ бога, разрушить храм, камень за камнем, и бросить его в реку. Это мерзость на этой земле, сказала она им, и мы сотрем это из памяти, как сотрем из памяти римлян.
Когда они достигли склона к северу от Колонии и посмотрели вниз на жалкие силы, стоявшие перед ними, воины Боудикки смеялись над перспективой встречи со стариками ополчения. Другие, более опытные в войне, советовали быть осторожными, но победили молодые люди. Итак, Боудикка отправила их по мосту на верную смерть.
— Три тысячи убитых и еще три тысячи с ранениями, которые не позволят им сражаться еще много недель, — пожаловалась Мейв. — Они были сильнейшими защитниками трех племен, и она не может позволить себе их потерю.
К тому времени, как Боудикка добралась до храма, она ожидала увидеть его объятым пламенем и с опрокинутые статуями. Она бушевала и рвала на себе волосы и требовала, чтобы храм был взят до наступления темноты и уничтожен до рассвета. Но римляне в храме сопротивлялись ей еще два дня, и, расстроенная, она повела свою армию к Лондиниуму, прежде чем увидела его разрушение.
 
— Остальное ты знаешь, — сказала Мейв. — Они никого не пощадили.
У него было много вопросов, но ни один из них не оставался в его голове достаточно долго, чтобы полностью сформироваться. В конце концов он понял, что есть только одна вещь, которую ему действительно нужно знать.
— Почему я живу, когда все остальные умерли?
Мейв посмотрела на него странным, фееричным взглядом, и он осознал присутствие третьего в комнате. Фигура в капюшоне поднялась из тени рядом с дверью и похромала к кровати. Валерий узнал его из своих снов и почувствовал, как по нему пробежала дрожь. Капюшон медленно откинулся назад, и он посмотрел в лицо монстра.
Меч Креспо ударил Кирана высоко в левую часть лба, расколов скальп и череп, прежде чем он пронзил его лицо по диагонали. Сила удара разрушила левую глазницу и превратила глаз в красную кашицу, которая была похожа на жерло вулкана. Безжалостно лезвие меча вонзилось в переносицу элегантного носа ицена, раздробив кость и хрящ и оставив зияющую полость с розовыми губами, через которую со свистом вырывалось его дыхание. Наконец лезвие содрало плоть с его верхней правой губы и удалило три зуба, прежде чем сломать нижнюю челюсть, которая теперь висела неестественно низко, из-за чего его лицо постоянно наклонялось вбок. Результатом стала мерзость человеческого облика. Когда он заговорил, это было на британском языке, и двигалась только левая сторона его рта, так что слова звучали гортанно, в виде неразборчивого бормотания, которое все же сумело передать силу его гнева. Мейв перевела слова его слова.
— Он поклялся, что ваш язык никогда больше не сорвется с его губ, и хочет, чтобы ты сначала узнал, что ты его враг до самой смерти. — Она колебалась, пока Киран продолжал. — Когда Боудикка предложила вам половину своего королевства, вы забрали все. Когда она предложила вам мир, вы принесли мечи. Вы убили его жену и его сыновей, разорили его племя и осквернили его женщин.
Валерий попытался снова подняться, несмотря на ослепляющую боль, движимый иррациональной потребностью отрицать все это, хотя он знал, что каждое слово было правдой. Мейв положила руку ему на плечо и мягко заставила его отступить.
— Его собственные травмы не имеют значения; надо отомстить за ущерб, нанесенный его народу. Вот почему он отказался остаться, когда Боудикка повела свою армию, чтобы разрушить храм ложного бога. Он ликовал, когда Колония горела, и в последней атаке на храм его ненависть и жажда мести заставили его выступить вместе с чемпионами. Он узнал тебя среди твоих воинов и направил свой меч на тебя. Когда ты упал, он думал убить тебя, но, в конце концов, его клинок был отклонен воспоминаниями о былой дружбе и жизни, которую он тебе задолжал.
Валерию было видение златовласого ребенка, унесенного рекой в Венте. Он заставил себя посмотреть в измученное лицо Кирана. Единственный глаз горел, как тлеющий уголь в кузнице, и он понял, что ущерб, нанесенный бритту, был гораздо глубже, чем физическое обезображивание его лица.
— Тем не менее, ты мог быть разрублен на части, как и твои товарищи, твои конечности свисали бы с деревьев, как фрукты, но Киран остановил мечи, сказав, что ты нужен ему для собственного удовольствия, чтобы уничтожать тебя понемногу во имя мести. Двое его людей вынесли тебя из храма, а затем, более тайно, сюда, на ферму моего отца.
— Твой враг, римлянин Креспо, тоже мертв. — Валерий вздрогнул, когда она рассказала подробности ужасного конца Креспо. Трудно было поверить, что какой-либо человек, каким бы жестоким он ни был, заслужил такую смерть. Тем не менее, если то, что она сказала, было правдой, обращение центуриона с дочерями Боудикки было такой же причиной восстания, как заговор друидов или жадность Дециана. Никакая боль не загладит вину за кровь десятков тысяч невинных.
В последовавшей за этим долгой тишине Валерий пытался примирить противоречивые мысли, воспоминания и чувства, которые кружились в его голове. Логика подсказывала, что он должен ненавидеть их обоих, потому что они помогли разрушить все, во что он верил. Вместо этого все, что он чувствовал, было меланхолией настолько сильной, что она грозила раздавить его. Он не понимал, как он все еще может любить Мейв, но где-то за пределами боли его чувства к ней были так же сильны, как и прежде. Ничто не могло изменить того, что произошло, но и ничто не могло стереть то, что они разделили. Она тоже это почувствовала? Если да, то она никак не намекала на это. С первого момента, когда он пришел в себя, она ни разу не встречалась с ним взглядом.