Мертвая петля (СИ)

— Тем, что им никто и никогда не предложит, — загадочно, как мне казалось, произнес я, глядя приятелю в глаза. — Звучит, может, излишне загадочно, но полностью олицетворяет суть.
— Хочешь предложить им стать богами? — растянул губы в улыбке Глебос. — Даже ты пока не достиг этого ранга, так что такое предложение прозвучит не слишком-то впечатляюще. Да и если ты все же шагнешь на новый ранг, то через двадцать лет на него заберусь я, а старикам придется ждать еще двадцать. Уверен, что хоть кто-то из них протянет еще сорок лет? Не спрашиваю за всех, так как после появления очередного бога придется ждать еще двадцать лет.
— Я думаю, два бога вполне могут разобраться с этим ограничением. А если нет, то один наверняка справится с продлением жизни грандмастеров, — без улыбки сказал я.
Глебос почесал голову.
— Оно верно, конечно… — а потом махнул рукой. — А-а, ладно! К демонам все! В конце концов, именно ты натолкнул меня на идею создать новую, доселе не существовавшую Гильдию, и я крупно обязан тебе за это. Устрою встречу с грандмастерами, но прошу, оставь после себя хорошее впечатление и не порти репутацию Гильдии больше, чем я испорчу ее обращенными к уважаемым людям просьбами посетить мое заведение.
На то, чтобы собрать всех грандмастеров, которые изъявили интерес к моему предложению, ушло три дня. Между городами сновали курьеры, доставляя письма, Глебос договаривался, просил, обещал денег и славы. И, в конце концов, дело было сделано. Четыре из двенадцати грандмастеров откликнулись и прибыли. Рунный маг, воздушник, криомант и грандмастер проклятий, который с помощью личного артефакта телепортировался из Оклорда, заинтересовавшись предложением.
Собрались на заднем дворе Гильдии. Во дворе было просторно, день был солнечным, и потому четверка пожилых людей сама предложила этот вариант. Я не препятствовал.
Глебоса тут не было, лишь я, грандмастера и големы-маги из тех, что я когда-то оставил в городе на ремонт. Сын лорда тоже хотел поучаствовать в переговорах, но я отправил его за мастерами, которых тоже решено было собрать, но уже через полчаса после разговора с уважаемыми грандмастерами.
Я вышел перед этой толпой, встал перед старичками, как ответственный ученик, подготовивший доклад. Поймал снисходительные взгляды, пробежался по вздернутым носам, оглядел едва заметные и вполне явные ухмылки. И произнес речь, которую готовил трое суток. Если кратко передать содержание, то оно ничем не отличалось от того, что я рассказывал Глебосу, и от писем самого Глебоса. Я рассказал про архилича, которого мы встретили. Рассказал, что он расшвыривал подмастерий и мастеров, как котят. Про Кигулара и победу над ним не упоминал. Вряд ли они вообще о нем знают. А если и знают, не поверят мне.
Когда я закончил речь, в горле саднило — слишком долго говорил.
Увы, результат был далек от ожидаемого. Меня не приняли всерьез ни когда увидели впервые, ни сейчас.
— Глупости. Никогда этих ваших архиличей не было, — отмахнулся старикашка-воздушник. — Вы, наверное… переоценили силы обыкновенного лича.
Раздались тихие смешки.
— Уверяю вас, это был именно…
Меня не слушали. В глазах грандмастеров стояла скука. Грандмастер проклятий повернулся к соседу и принялся общаться, приглашая того в свою усадьбу на «праздник по поводу окончательной победы над нежитью». Они действительно не понимают, что еще не все кончено? На что они надеются? О чем думают?
И были ли они вообще на стенах, когда их города осаждали?
 
Последний вопрос оказался наиболее интересным. Я аж вздрогнул, когда он пришел мне на ум, ожег меня, как искорка костра, упавшая на голую кожу. Действительно, как минимум, проклинающий маг ничего нежити сделать не мог. А остальные? Защищали ли они города, или готовились покинуть обреченный город, вместе с власть имущими? Не сидели ли они в центральной городской ратуше вместе с мэром и прочими членами городского совета, пока подчиненные им рунные маги путем сложных ритуалов сплетали пространство в дорогу, по которой городские бонзы могли спокойно уйти?
Так уже было один раз, в моей прошлой жизни. Почему бы им не поступить так в этой?
— Но неужели нет другого способа убить архилича? — со скукой спросил рунный маг.
— Отлично сказано, Гбор! — хохотнул старикашка. — Вот чего-чего, а под руку сопляка я еще не ходил! Молоко на губах еще не обсохло, портки детские на взрослые не сменил, а все одно — в управленцы лезет.
Снисходительный, самолюбивый тон и остроты вызвали добродушный смех от собравшихся.
— Есть, есть другой способ убить архилича, — сдавленным голосом заговорил я, пытаясь подавить ярость, и понимая, что эту едкую волну, что поднимается изнутри, я точно не остановлю. — Но вы все равно сможете поучаствовать в этом действии.
Взметнувшаяся из глубины души ярость толкала на обдуманный ночью, принятый всей душой, но не слишком высокоморальный поступок. Боги свидетели, я хотел иначе, по-хорошему хотел, чтобы грандмастера помогли мне добровольно…
— И что вы имеете нам предложить, молодой человек?
— Я предложу вам стать мной, — еще тише сказал я. — Кирпичиком в лестнице, которая доведет меня до небес.
— Чего ты там лепечешь? — привстал грандмастер проклятий. И захрипел, когда я резко рванул к нему и вогнал ладонь в сердце этого размякшего, разучившегося драться человека. Умер тот не сразу — попытался было освободиться, царапая истончающимися, сохнущими пальцами мое предплечье. Но не смог и повис на руке.
Благоразумие зашлось в горестном крике. Я четко понимал, что не стоило этого делать, но остановиться уже не мог. Как алкоголик, который еще недавно клятвенно обещал завязать с выпивкой начальнику, все чаще молчащему на эти клятвы, идет в очередной раз в таверну, зная, что ему там непременно нальют и вместе с тем понимает, что в этот раз загул ему точно не простят, но ноги будто сами несут вперед и остановиться свыше сил. Я словно лудоман, стремящийся «в последний раз» поучаствовать в карточном турнире, ощутить это радостное чувство, когда на руки идут хорошие карты, и пальцы раз за разом пододвигают к себе серебряные кругляши по бархатной ткани стола. А опасение проиграться, как и твердая уверенность, что именно это его и ждет, отодвигаются на задворки души, как и понимание, что в кошельке остались последние деньги, и на еду к концу месяца не останется ни медяка. Прячется и осознание, что придется падать в ноги соседям и родителям, молить, рыдать, закусывая указательный палец, чувствуя, как текут по небритым щекам крупные слезы, вымаливать прощение, просить, чтобы заняли — в последний раз заняли! — хотя бы на хлеб. Божиться, что больше никогда, бить — до крови бить лоб о старенькое крыльцо родителей, хватать за старенькие застиранные брюки бати либо подол мамки. И получая отложенные старичками на старость монеты, знать в глубине души, что иначе не станет, и этот последний раз так и останется не последним, а очередным, и часть денег уйдет совсем не на еду. Только вот игра уже давно стала гораздо важнее и ребенка, и жены, и родителей, заслонила работу и радость отцовства. И ни скорбное лицо матери, ни латаная-перелатаная курточка сынишки, с нашитыми рукавами, из которых торчат длинные тощие руки, потому что и из нашитых рукавов сынишка давно вырос, ни углубившиеся морщины на лице отца, который, несмотря на старость, после первых игр колотил тебя палкой, пытаясь выбить дурь и вбить ума, а теперь просто устало молчит, не пересилят ощущения счастья, когда ты двигаешь по бархату тяжеленькие монетки.