Чудеса за третьей дверью (СИ)

— Вы решили, я мошенница, пытающаяся получить с вас деньги? — губы вытянулись в струнку, светлые брови нахмурились, тонкие ноздри трепетали. Степан с удивлением глядел на девушку, явно едва-едва сдерживающую ярость.
— Я просто хотел сказать…
— Что я очередная бездельница, ищущая способ пробраться в сытую Европу? Что я всё выдумала, чтобы втереться в доверие? Что я вообще не та, за кого себя выдаю?
Гоблин и кот ошеломлённо смотрели на гостью, превратившуюся в настоящую фурию. Казалось, ещё чуть-чуть, и из серых глаз полетят настоящие молнии. Степан замахал руками:
— Да нет же, нет! Успокойтесь, пожалуйста! У меня нет причин вам не верить, тем более что есть… — он осёкся. Ника, гнев которой схлынул так же быстро, как и накатил, растерянно смотрела на мужчину:
— Что есть?
Кот, пользуясь случаем, скорчил самую недовольную гримасу, на которую только была способна его мимика. Гоблин рассеянно барабанил пальцами по столу, демонстративно разглядывая потолок. Степан вздохнул:
— У меня есть фотография вашей матери. И жетон Сержа Борю.
— Что-что? Откуда?!
— От дяди Этьена. Идёмте, я вам их покажу.
К удивлению хозяина шато, в «берлогу» поднялись все. Даже Дуфф, ненавидевший высоту и побывавший здесь всего раз, когда осматривал фигурку, присоединился к процессии, не говоря ни слова. Ника при виде фотографии и жетона прикрыла рот сложенными лодочкой ладонями, и отвернулась. Степан сделал вид, что ничего не заметил: в глазах девушки стояли слёзы.
— Да, это мама… У нас дома, в Белграде, есть альбом. Из Борака там совсем немного фотографий, но есть точно такая же, и другая, где они втроём, с моими дедушкой и бабушкой.
— А дедушка и бабушка?
— Они умерли, ещё до эвакуации. Мама уехала из Боснии в Белград уже одна.
Ника перевела взгляд на фигурку волка. Степан даже спиной ощутил, как напряглись стоявшие позади него фейри.
— А это что? Погодите…
Она легонько коснулась пальцами волчьей морды, погладила взъерошенный загривок. Потом удивлённо посмотрела на мужчину:
— Откуда она здесь?
— Понятия не имею. Фигурка была тут вместе со всем прочим. Значит, её поставил в витрину дядя.
— Но откуда она у него? — настойчиво спросила Ника. Потом заговорила торопливо, словно боясь, что её прервут:
— У бабушкиной сестры в Белграде, которая приютила маму, была похожая фигурка. Мы же Вуковичи, то есть «волки». Мы жили у неё, пока мне не исполнилось пять лет, а потом мама нашла работу в Нови-Саде, и мы уехали. Бабушкина сестра рассказывала, что такие фигурки хранились в семье поколениями. По легенде, их вроде бы вырезали из записа.
— Из чего?
— Запис. Священное дерево.
— Я думал, сербы православные, — усмехнулся Степан. Девушка, однако, оставалась серьёзной:
— Конечно. Запис — это почти как церковь или часовня. Когда в деревне не хватало денег на храм, выбирали какое-нибудь дерево, чаще всего дуб. На коре вырезали крест, и с этого момента дерево считалось священным. Под ним проводили церковные службы, совершали обряды — крестили детей, венчали молодых, отпевали умерших. Даже когда такое дерево засыхало, оно всё равно оставалось священным.
— Сплав христианства и язычества, — задумчиво заметил Степан. — В общем-то вполне логично.
— В Бораке давно, лет двести, а то и триста назад, был дуб-запис. Бабушкина сестра рассказывала, что однажды в дерево ударила молния, и свалила его на землю. Священник и селяне долго думали, как поступить — нехорошо было бы дать дереву просто сгнить. Тогда его распилили на кусочки, отдали их деревенским резчикам по дереву — и те для каждой семьи вырезали по нескольку фигурок. Кто-то просил для себя святых, а кто-то животных — нашему дому вот, достались волки.
Ника наклонилась, внимательно рассматривая фигурку.
— Да, я почти уверена, что они «родичи». Только у вас волк — а у моей двоюродной бабушки была волчица. Во всяком случае, бабушка так всегда говорила. Когда я была маленькой и по ночам просыпалась, услышав крики мамы во сне, бабушка успокаивала маму, а потом и меня. Она ставила фигурку на тумбочке у кровати, и я представляла, что это настоящая волчица. Что она ложится у меня в ногах, укрывает их пушистым хвостом, и никто не сможет сделать мне плохо. Мы с мамой унаследовали квартиру бабушки в Белграде, на Дорчоле. Волчица и теперь стоит в маминой спальне на прикроватной тумбочке, — девушка грустно улыбнулась. — Столько поколений волки охраняли нашу большую семью, а теперь вот осталась только я.
 
— Возьмите, — Степан приглашающим жестом указал на волка. — Он ведь ваш.
— Нет! — Ника даже отступила на шаг. — Он — ваш!
— Если ваша мама подарила его вашему отцу…
— Тем более он ваш! — девушка решительно покачала головой. Потом посмотрела Степану прямо в глаза. — Месье Кузьмин, я понимаю, что моя история выглядит невероятной. Я в самом деле не знаю, произошла ли ошибка, или не произошла, и где умер мой отец — в Боснии или во Франции. Я ехала сюда в надежде узнать ответы, потому что неизвестность мучает больше всего. Но волк, — девушка указала раскрытой ладонью на фигурку, — ваш и только ваш. Наверное, мама подарила его отцу, и надеялась, что этот подарок защитит его от смерти. Может быть, подарок справился. Или не справился. Но волк добрался сюда, дождался вас — и, значит, теперь вы его хозяин.
— Спасибо, — тихо поблагодарил Степан, аккуратно закрывая стеклянную дверцу витрины.
* * *
Человек, гоблин и кот устроились на своей любимой скамейке. Первые двое, всё ещё обутые в резиновые сапоги и одетые в дождевики, отдыхали после законченной работы. Правда, работа Дуффа заключалась в том, что он указывал, какие из побегов срезать, а какие можно оставить, чтобы балкон не потерял свой живописный вид — как и положено порядочному фейри, гоблин не собирался трудиться в первые два дня нового года.
Лютен, из комнаты наблюдавший за тем, как идёт расчистка, мытьё и «стрижка» балкона, теперь просто блаженствовал на солнышке. Ника сидела в гостиной и, попросив у Степана пароль от вай-фая, занималась со своего смартфона поиском недорогого хостела. Девушка категорически заявила, что не хочет стеснять хозяина шато («да вы не стесняете»), и усугублять и без того неловкую ситуацию («ну что вы!»), поэтому планировала провести выходные в отеле поблизости, а в понедельник они вместе должны были отправиться к мэтру Блеро.
— Ты делаешь успехи, — Дуфф явно еле выдержал молчание до того момента, пока они усядутся на скамейку вдали от башни. — Уже готов уступить ей свою спальню. Я, видимо, могу вернуться к себе в подвал, ты будешь спать на диване в мансарде, а Руй пусть ночует на коврике у входной двери.
— Руй и так спит в кресле, — рассеянно отозвался Степан. Кот приоткрыл один глаз и неодобрительно покосился на человека. — Слушайте! — попытался оправдаться тот. — Я понимаю, что всё это не слишком приятно, и мне очень жаль доставлять вам неудобства. Простите. Но если она действительно моя родственница, я же не могу остаться равнодушным!
— О да, равнодушным ты остаться не можешь, — усмехнулся гоблин. Степан непонимающе повернулся к нему:
— Ты о чём?
— Ты хоть слушал, что она рассказывала? В её семье поколениями хранилась фигурка, из-за которой мы все трое, не говоря уж про остальных, имели удовольствие познакомиться. Я же говорил: двоюродная сестрица Морганы!
— Думаешь, она тоже владеет словом?
— Она — женщина. Ты не обращал внимания, что и злые, и добрые колдуньи в сказках преимущественно женщины? Всякие там феи-крёстные, завистливые мачехи, и так далее?
Степан задумался. Дуфф, подождав немного, беззаботно выдал:
— Хотя вряд ли она владеет словом.
— С чего ты так решил?
— С того, что если бы владела — её бы не обманула моя маскировка. Да и Руя она не посчитала бы просто котом. Держу пари, ты не задумывался о том, что Жан-Пьер, его парни, Марсель — все они видят нас иначе, чем месье Кузьмин.
— Не задумывался, — признался Степан. — Потому что…