Это лишь игра - 2 (СИ)

И ловлю себя на том, что хочу опять. Хочу опять увидеть его таким…
Когда вышла из душа, увидела, что в спальне уже расстелена кровать. Полумрак комнаты рассеивал мягкий свет настенных бра. На первом же этаже было и вовсе темно.
Самого Германа в спальне не оказалось. Я немного подождала, выглянула в окно. Он был там, во дворе, говорил с кем-то по телефону. Первая мысль: а вдруг с Викой? С кем еще так поздно? Но я ее тут же отогнала. А то можно додуматься до такого, что только настроение испортится, я себя знаю. Главное — он со мной и любит меня.
Помешкав, я все же сняла халат и нырнула под одеяло. Прохладный шелк коснулся кожи, и я слегка поежилась. Натянула одеяло к самому подбородку и замерла в волнующем ожидании. Сейчас придет Герман… ляжет рядом… горячий, голый… мы всю ночь будем с ним вдвоем… это же… от избытка эмоции у меня перехватывало в груди.
Но я уснула, даже не заметила как. И его не дождалась. Даже как-то досадно. И сейчас его нет. Неужели я так долго спала?
Только я собираюсь встать, как слышу шаги на лестнице. И уже не спешу выныривать из-под одеяла. В комнату входит Герман, в белой футболке и светло-серых домашних брюках. А в руках у него маленький деревянный столик на коротеньких ножках.
Увидев, что я не сплю, он улыбается.
— Проснулась? С добрым утром, Леночка.
Я сажусь в постели, сжимая одеяло подмышками. На мне же нет ничего! А Герман пристраивает столик возле меня, а сам усаживается рядом. То есть, скорее, укладывается полубоком поперек кровати, подперев голову рукой. Смотрит на меня так, что у меня голова кружится. Не сон ли это всё? Боюсь даже поверить.
— Это что, завтрак в постель? — розовея от удовольствия и смущения, спрашиваю я.
Оглядываю столик: кофе в изящной чашечке, тосты с джемом, круассан с творожным сыром и красной икрой.
— Ой, это ты сам всё…?
Он лишь слегка кивает.
— Спасибо, неожиданно, но очень приятно, — благодарю я. — Мне никогда еще…
Я замолкаю. Может, такое не говорят? Отламываю круассан. Он прямо тает во рту.
— Очень вкусно. А ты?
Герман слегка качает головой, мол, не хочет. Скользит этим своим обволакивающим взглядом по моим плечам, по шее, и мне кажется, что я чувствую его физически, как прикосновения. И смущаюсь еще сильнее. Даже есть как-то неловко, хотя круассан безумно вкусный.
— Может, вина выпьем? — улыбается он краешком губ.
— С утра? Ты же вообще не пьешь.
— Сегодня особенный день…
Глядя мне в глаза, медленно поднимает одеяло с конца, оголяя мои ноги до бедра. И целует колено. А у меня тут же сбивается дыхание. Но затем Герман поднимается и выходит. Я быстрее доедаю круассан, выпиваю кофе и отставляю столик. Одеться бы еще во что-нибудь… но вряд ли уже успею.
И правда, в комнату возвращается Герман с бутылкой и двумя бокалами на тонких ножках. Ставит всё это на прикроватный столик, наливает понемногу.
«Просекко», — читаю про себя надпись на этикетке. Правда, мне это ни о чем не говорит.
Герман протягивает один бокал мне. Зажимая одной рукой одеяло, второй беру вино. Он, чуть наклонив свой бокал, касается верхним краешком моего.
— Ну что, Леночка, выпьем… за твое грехопадение, — говорит с улыбкой.
Я тут же вспыхиваю. Значит, он понял, что был первым.
— Вот как? Грешница, значит? — изображаю я возмущение. — А ты тогда… змей-искуситель.
Герман, полулежа боком, опершись на руку, согнутую в локте, коротко смеется.
— А скажи… — спрашиваю я уже серьезно, — а у тебя не изменилось теперь ко мне отношение? Ну знаешь, как бывает… после этого…
Он смотрит на меня с полуулыбкой и молча ждет, хотя прекрасно ведь понимает, о чем я, и видит, что я смущаюсь.
— Ну? Ты же всё понимаешь… тебе так нравится вгонять меня в краску?
— Не то слово. Но ты не должна меня смущаться. Особенно теперь.
Он опять оголяет мои ноги, неспешно склоняется и опаляет кожу чуть выше колена поцелуями. Судорожно сглотнув, я одним махом опустошаю весь бокал.
— Ты… ты не ответил на мой вопрос.
Герман выпрямляется. Взгляд у него потемнел, разговаривать ему, наверное, уже не хочется. Тем не менее он отвечает:
 
— Я бы тебе сказал, что люблю тебя теперь еще сильнее, если бы возможно было любить сильнее…
Я так растрогана его признанием, что тоже не сдерживаюсь:
— И я тебя люблю… очень-очень…
***
Мы целуемся с ним до умопомрачения, пока оба не начинаем задыхаться. Целуемся на каждом шагу в его огромном доме — случайно столкнувшись в коридоре, на кухне, когда готовим вместе ужин, в гостиной, на берегу, когда выходим прогуляться. Это похоже на жажду, которую невозможно никак утолить.
— Значит, у вас с Антоном ничего не было… — то ли спрашивает, то ли констатирует Герман, когда мы вечером сидим вдвоем на качелях. — А если бы он не сказал тебе, что разлюбил, ты бы его так и не оставила?
Я отвечаю не сразу. Мне вообще не хочется говорить про Антона, но все же признаю:
— Нет. Скорее всего, нет. Не знаю… Понимаешь, когда ты уехал, когда бросил меня… я даже сейчас, зная, как всё было, почему ты так поступил, вспоминаю и больно. Я даже не могу ни с чем это сравнить… но точно знаю, что мне никогда в жизни не было хуже и больнее, чем тогда. Я… я жить не хотела. По-настоящему. Лежала просто как труп сутками и думала, скорее бы уж, что ли… И если бы не бабушка, я бы… Да я до сих пор не понимаю, как смогла всё это пережить и не сойти с ума. Это так страшно, так невыносимо, когда тебя бросают…
Герман притягивает меня к себе, целует в висок.
— Я ни с кем не смогла бы так поступить. Не смогла бы причинить другому такую же боль. А Антон… он еще и покалечен по моей вине. Как я могла его оставить? Больного, несчастного, изувеченного? Ну, как? — поворачиваюсь к нему. — Добить его окончательно?
Я качаю головой.
— Тяжело тебе, — вздыхает Герман.
— А тебе легко? С Викой тебе легко? Тоже, вроде, не от большой любви ты с ней связался…
— Один — один, — усмехается Герман.
— Она все еще в больнице? А скоро ее выпишут? — раз уж зашел разговор, спрашиваю то, что на самом деле меня очень терзает.
— Завтра.
— О… — вырывается у меня. Спрашиваю со страхом: — И как потом? Если ты с ней разорвешь отношения, ты же не сможешь… ну закончить там свои дела… с отцом. Все твои старания пойдут прахом. Ведь так? Значит, будешь с ней?
— Нет. Леонтьев сразу же отправит ее в частный закрытый рехаб.
— Ты его убедил?
Герман кивает.
— Ну ты и… кукловод!
— Да особо и убеждать не пришлось. Он же сейчас за свои выборы переживает. Скандалов боится. А тут — то она с передозом, то Славик с… твоей подругой. Так что я ему просто посоветовал до выборов подлечить Вику от зависимости. И ей на пользу, и ему новые сюрпризы не нужны. И я выиграю время.
— А сколько тебе нужно?
— Может, месяц, — пожимает он плечами.
— До суда твоего отца? Чтобы суд прошел и его не посадили?
— Не совсем. Чтобы посадили Леонтьева.
— А как? У тебя на него что-то есть?
Герман кивает.
— И ты собираешься это передать куда следует? Чтобы против него дело завели?
— Нет. Там такие люди замешаны, что никто не даст дело завести.
— А как тогда?
Герман поворачивается ко мне и говорит:
— Разделяй и властвуй.
— Что это значит?
— Это значит, что бывшие друзья, прокурор и губернатор, уничтожат друг друга сами.
— Ты их стравливаешь! — догадываюсь я. — Бывшие, говоришь, друзья? Ты их уже рассорил? И продолжаешь потихоньку сеять вражду между ними? И в конце концов столкнешь их так, что они… потопят друг друга, да? А сам в стороне останешься? Как будто не при делах?
— Умница, — кивает Герман.
— Страшный ты человек, Герман Горр! — полушутливо-полувсерьез говорю я. — Но знаешь, так Леонтьеву и надо. Но вот Вика… Что с ней будет?
— Не знаю, — пожимает он плечами.
— Мне жалко ее… — вздыхаю я. — А тебе ее жалко?