Это лишь игра - 2 (СИ)

— Привет, Лена. Как ты? — и говорит не так, как раньше. Как будто с едва уловимым надломом.
— Со мной все в порядке, — отвечаю я.
Несколько долгих секунд он еще смотрит на меня все так же, неотрывно, не мигая, пронизывая насквозь, а затем, вынув руки из карманов, притягивает меня к себе и обнимает.
И тоже совсем не так, как раньше. Сексуального в его объятьях сейчас нет ничего. Он просто прижимает меня к груди. Крепко. Щекой упирается в мою макушку. Так, будто мы очень давно не виделись, истосковались и вот наконец встретились. Или, наоборот, словно он со мной прощается навсегда.
Но эту мысль я отгоняю. Не хочу о плохом. Мне кажется, я сейчас чувствую его как никогда — остро и мощно. Словно оголенный нерв. Пропускаю через себя его боль и упоение. И сама задыхаюсь от избытка эмоций. Такое ощущение, что мы с ним сейчас — одно целое.
Вот бы век так стоять… с ним вместе… и чтобы ни души вокруг…
— Я не дам никому тебя обидеть, — слышу его шепот. И почему-то верю.
Горячая грудь его мерно вздымается. Я жмусь к нему еще теснее. Но голые ноги мерзнут, все-таки уже осень. Озноб пробегает под кожей.
— Ты замерзла? — отстраняется Герман. — Пойдем погреешься.
Обнимая за талию, он ведет меня к машине.
Открывает передо мной дверцу, потом садится сам и включает печку. Еще и с себя снимает пиджак и кладет мне на колени.
— Так теплее?
Я опять слышу в его голосе привычную нежность, и что-то хрупкое во мне ломается. Неожиданно для себя я начинаю плакать. Не потому, что плохо, а потому что… не знаю, столько во мне чувств сейчас, что держать в себе невозможно. Хотя и нервы, конечно, за последние дни сильно сдали.
Герман, развернувшись полубоком, наклоняется ко мне со своего сиденья.
— Не плачь. Я с тобой. Никто тебя больше не тронет. Обещаю.
Я подбираю слезы тыльной стороной ладони. То киваю, мол, верю. То, наоборот, качаю головой — хочу сказать: не обращай внимания. Но вместо слов лишь всхлипываю.
Герман достает из бардачка бутылку с минералкой, открывает, протягивает мне.
— Попей…
Делаю глоток.
— Еще пей…
И я действительно успокаиваюсь. Он так и сидит полубоком, смотрит на меня, гладит мои волосы рукой. И молчит. Не торопит. Ждет, когда я сама заговорю.
— Помнишь, я хотела тебе кое-что рассказать? — шмыгнув носом, спрашиваю я. — Ну, когда мы ездили к тебе?
Не отрывая взгляд, Герман кивает.
— Я еще тогда хотела, но потом тебе позвонил губернатор. И я как-то… не знаю. Передумала. А зря, наверное. Но ты пойми, я не хотела тебя напрягать. Ты же должен с ним быть в хороших отношениях, а тут… тут просто ужас…
Герман не перебивает, но я вижу, как мрачнеет его лицо.
— В общем, у меня есть подруга. Мы с ней в одной группе учимся. Юля Орлова. В прошлые выходные она пригласила меня на день рождения. А еще пригласила сына этого твоего Леонтьева. Славу. Ну, они до этого какое-то время встречались с Юлькой. Он пришел с другом. С двумя друзьями, но третий… — я покачала головой… — ушел куда-то… не знаю. Я тоже рано ушла. Мне надо было к…
Я осекаюсь. Говорить сейчас Герману про Антона у меня язык не поворачивается. Но он, как всегда, понимает все сам. Однако не вгоняет меня в смущение.
— В Листвянку, — подсказывает он.
— Да, да, в Листвянку, — подхватываю я. — Ну вот. Я уехала. А потом мне Юлька звонит из общаги, болтает о том о сем. Она в тот момент в комнате одна осталась. Эти… ну, Слава с его другом Никитой куда-то вышли. И тут вдруг они возвращаются и сразу начинают на нее наезжать. Грубо так. С оскорблениями. Слава ей что-то припоминает. Я подробностей не знаю… то есть знаю… Юлька на какой-то вечеринке полгода назад гуляла, ее там подпоили, что она отрубилась и ничего не помнит. А кто-то ее в это время… ну, ты понимаешь… — краснею я. — А еще кто-то это снял и выложил на каком-то закрытом канале в телеграм. Слава это нашел и решил… в общем, что Юлька его обманывала. Стал ее избивать. А потом… потом вообще над ней надругался. А я все слышала. Ну, почти. Она же не сбросила звонок, когда выронила телефон. Я потом вызвала полицию, но они поздно слишком приехали. Юлька сбежала от них, приехала туда, в Листвянку на такси, ко мне. Она и сейчас там. Прячется. Потому что они ей угрожают. Они и мне угрожали… запугивали, что мою бабушку…
 
Я опять коротко всхлипываю.
— Хотят, чтобы ты изменила показания?
Я киваю.
— Но я не могу. Я так боюсь, до смерти боюсь… не за себя… за бабушку. И все равно не могу. Просто не могу и всё. Ты меня, наверное, не понимаешь, да?
— Отчего же? Я бы сильно удивился, если б было иначе. Просто… — Герман на миг замолкает. — Просто лучше бы ты рассказала мне об этом сразу.
— Наверное… — пожимаю плечами. — Ну, просто ты же вроде как с ними. Я не хотела ставить тебя перед выбором. Ты же сам сказал, что отец до суда в подвешенном состоянии. И все зависит от губернатора. И, если честно, я даже боялась, что ты… выберешь не нас.
Герман долго смотрит на меня с совершенно нечитаемым выражением. Потом говорит:
— Я всегда выберу тебя.
Я сглатываю. Лишь бы опять не расплакаться. Сморгнув подступившие слезы, выдавливаю благодарную улыбку в ответ.
— Ты злишься на меня, да? Что не доверилась тебе сразу?
Он качает головой.
— Но ты такой… мрачный. Если злишься, можешь всё мне высказать…
— Как я могу на тебя злиться? — невесело улыбается он. — Я на себя злюсь.
— За что?
Но он вместо этого вдруг спрашивает:
— Ты ведь из-за этого звонила тогда? Когда ответила Вика?
— Да, — признаю я.
Он снова выдыхает, протяжно и как-то мучительно.
Немного поколебавшись, я спрашиваю:
— А что мне теперь делать?
— Ничего. Пока, во всяком случае, — вздыхает он.
— А если они опять придут?
— Не придут.
— А ты откуда знаешь?
Он не отвечает. А потом говорит:
— Поехали ко мне? Живи у меня. Я буду тебя возить, куда надо. В школу твою или еще куда.
— А как же бабушка? Я не могу ее бросить.
— Возьми ее собой. Места хватит.
Я бы полжизни, наверное, отдала, чтобы просто поехать к нему, жить с ним в одном доме. С ним… да это же просто мечта. Сказка.
— Я не могу… — выдавливаю из себя горестно. — Что я скажу Антону? Я не могу… Прости меня, прости. Но…
Я закрываю лицо руками. Слез нет, но так горько…
На удивление, Герман не спорит, не доказывает мне, что я погрязла в болоте, что гублю себя, что я должна освободиться и все прочее. Он просто молча ждет.
— Прости меня, — шепчу я.
— Тебе не за что просить у меня прощения, Леночка, — отвечает он.
Чтобы скорее миновать этот неловкий момент с Антоном, я с наигранной живостью сообщаю ему:
— А знаешь, что мы придумали? Точнее, Олеся Владимировна. Про всё это рассказать в СМИ. Завтра утром к Юльке приедет журналистка, возьмет у нее интервью. А затем и со мной побеседует. И потом всё это опубликуют. Как думаешь, это нам поможет?
Герман почему-то не отвечает. Только опять смотрит на меня так же, как час назад, при встрече. С какой-то пронизывающей жалостью. Так смотрел на меня двоюродный дядя, когда объяснял, почему я больше никогда не увижу маму с папой. Так же смотрел на нас и врач, когда сообщал про аневризму.
— Олеся Владимировна говорит, что поможет… — вяло заканчиваю я мысль и замолкаю.
Видимо, Германа ранило, что я отказалась к нему поехать жить. Меня бы тоже ранило. Отворачиваюсь к окну. Мне неудобно перед ним, да вообще стыдно. Я ведь ненавижу такое: пользоваться человеком, который тебя любит. А у меня сейчас так и получается. Обращаюсь за помощью к нему и тут же говорю: «Извини, у меня Антон». Хороша, ничего не скажешь. Самой от себя противно…
— Прости меня, — жалобно лепечу я. — Мне пора. Я… я позвоню тебе… потом как-нибудь, да?
Он кивает и все смотрит, смотрит так, что у меня сейчас сердце разорвется. Я не выдерживаю. Выскакиваю из машины и убегаю домой.
А ночью просто изнемогаю…