Это лишь игра - 2 (СИ)

Юлька опять начинает подвывать.
— Я уверена, что он жив. Ты его просто вырубила и всё.
— Ты меня успокаиваешь, — качает головой Юлька. — Откуда ты можешь знать…
— Ну, подумай логически. Я вызвала полицию, сказала им точный адрес. Они не успели приехать, когда… ну, когда всё произошло. Но к этому времени они бы уж точно приехали. Ты представляешь, какая бы шумиха поднялась, если бы они обнаружили убитым сына прокурора? И, уж конечно, они сопоставили бы мой вызов, ну и наверняка уже сами позвонили бы… как минимум.
— Так, может, еще позвонят? А, может, они прямо сейчас сюда едут? За мной? Вычислили адрес по звонку и едут?
— Не сходи с ума, Юль. Я понимаю, нет, я на самом деле даже не представляю, как тебе сейчас должно быть тяжело и плохо. Но это ты — пострадавшая. Это на тебя напали подло и жестоко двое здоровенных парней. И это они сейчас трясутся, что всё всплывет. Потому что нет такого закона, по которому сыну прокурора или губернатора позволительно насиловать. И они это тоже прекрасно понимают.
— Закона нет, да только по жизни все эти сыновья творят что хотят безнаказанно.
— Потому что все так же думают и боятся что-то делать против них. Но ты же у меня боец. Ты всегда была такой бесстрашной. А главное, Юль, ты помни, даже если никто ничего не видел, хотя это не так… но, в любом случае, я всё видела, всё слышала и всё подтвержу. Но ты должна на них заявить.
Юлька кивает.
— Хорошо, я подам заявление… Прямо завтра утром поеду и подам. И, Лен… спасибо тебе… спасибо за всё… — всхлипнув, она подается ко мне и обнимает.
— Они за всё ответят… — шепчу я ей.
  
30. Лена
 
Мне кажется, Юлька так и не уснула до утра. Всю ночь я слышала ее вздохи, сдавленные всхлипы, скрип раскладушки. Я и сама почти не спала. Пару раз задремала, но совсем ненадолго.
Утром встаем с ней почти одновременно. Молча собираемся, молча завтракаем. Хотя какой уж там завтрак, когда ни ей, ни мне кусок в горло не лезет.
Вера Алексеевна дает Юльке джинсы и толстовку Антона и его же кроссовки. Хорошо, что он невысокий и худощавый, ей всё впору, только обувь великовата.
Юлька благодарит ее, пряча взгляд. Бормочет, что все постирает и вернет. Она вообще сама не своя. И явно чувствует себя неловко и при Вере Алексеевне, и, особенно, при Антоне, к тому же он не сводит с нас пристального взгляда. Когда мы уже собираемся уходить, он вдруг говорит:
— Лен, можно тебя на пару слов?
Юлька тактично выходит и ждет меня возле подъезда, а я присаживаюсь рядом с ним.
— Лен, я тебя прошу, не ввязывайся во всё это.
— В смысле?
— Не лезь в эту грязь.
— То есть ты хочешь, чтобы я свою подругу бросила в беде? Одну? Пусть она сама как хочет, так и выкарабкивается? А сама чистенькая в стороне останусь? Так ты хочешь? — во мне так и кипит возмущение.
— Я хочу… то есть я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Мне жаль ее… твою подругу… но против кого вы собрались выступать?
— Против двух отморозков.
— Лен, ну не будь ты такой наивной. Сын губера… ты реально думаешь, что его посадят? Да скорее вас посадят.
— За что?
— Да найдут, за что.
— И что ты предлагаешь? Проглотить и забыть? А он пусть дальше радуется жизни и насилует девчонок? Ну раз он — сын губернатора… А если бы это случилось не с Юлькой, а с твоим другом или братом? Или со мной?
— Лен, ну я же не смогу тебя защитить, если что случится…
— А я не могу остаться в стороне, когда такое происходит. Никак не могу, — отвечаю ему уже спокойно, но твердо. Поднимаюсь и ухожу.
Всю дорогу до города мы обе молчим, но я вижу, как Юльке плохо и страшно. Как она напряжена, просто комок нервов. У меня тоже скребут на душе кошки. Что бы я ни говорила Юльке — но я тоже боюсь. Я ведь не слабоумная, понимаю, кто мы и кто они с их безграничными возможностями, связями, деньгами.
Но мне так хочется верить в справедливость. Иначе зачем вообще все это? Наверное, Антон прав, я слишком наивная. Герман тоже так всегда говорил.
 
Как же его сейчас не достает! Он бы обязательно что-нибудь придумал. Для него не бывает безвыходных ситуаций. Он бы просчитал все ходы наперед, заставил поступить по-своему, еще бы и выгоду извлек… Стоп. А что если…? Ведь это же будет такой компромат на губернатора, если эта история всплывет! А ему как раз надо, чтобы спасти отца. Хотя… как там говорил Слава? У них теперь с Леонтьевым и так прекрасные отношения. Настолько прекрасные, что Вика отвечает на его звонки…
У меня тотчас во рту разливается горечь.
Но дело даже не в Вике. А в том, что Герман добился своего — приручил губернатора. Втерся к нему в доверие, сделал так, что тот в нем души не чает, если верить Славе. Хотя зачем ему врать?
И раз всё так, то отцу Германа теперь ничего не грозит. Во всяком случае пока у них такие теплые отношения. И уж конечно, он не стал бы их рушить и рисковать свободой отца ради Юльки, совершенно незнакомой ему девчонки. Ему ведь в принципе никогда не было дела до чужих людей. А уж если при этом на кону жизнь его близкого…
Нет, он — теперь часть их семьи и по другую сторону баррикад. И нам придется справляться самостоятельно.
***
У дверей отделения полиции Юлька вдруг паникует.
— Может, ну его, а? Этих тварей все равно карма настигнет рано или поздно. А я… как представлю, что меня сейчас начнут спрашивать, копаться… подробности эти все им рассказывать. А если следак будет мужик? Как такое мужику рассказывать?
— Понимаю, тяжело это всё, и решать, конечно, тебе, но… я с тобой, Юль. — На мгновение касаюсь ее руки.
— Спасибо, Лен, — сглотнув отвечает она, затем порывисто обнимает меня. Я глажу ее по голове, шепчу что-то успокаивающее.
Мы так стоим несколько секунд, пока на крыльцо не выходит покурить какой-то парень-полицейский.
Юлька отходит и с вымученной улыбкой говорит:
— Ну что, идем? Покажем этим ублюдкам!
Мы заходим внутрь. Останавливаемся возле окошка дежурного, ждем, пока он договорит по телефону. И с каждой секундой, если честно, решительность тает. Дежурный принимает чей-то вызов, потом передает адрес по рации. И только затем обращается к нам чуть ли не с наездом:
— Чего хотели?
Рядом с нами останавливаются трое: тот, что курил на крыльце, и двое других полицейских. И начинают громко обсуждать с хохотом какое-то дело:
— Это баба уже всех достала хуже чумы… ходит и ходит, ноет и ноет… Так и хочется ей сказать, я б на месте твоего мужика вообще тебя бы нахуй прибил… или сам вздернулся…
Мы с Юлькой переглядываемся. Вижу в ее глазах панику, и прекрасно ее понимаю. Здесь ведь она сочувствия не встретит, а, скорее всего, столкнется вот с таким же отношением.
— Ну? — раздражается дежурный.
Из-за их хохота он плохо слышит Юльку и просит говорить громче. А она и без того ужасно нервничает. Оглянувшись на троицу за спиной, тем не менее повышает голос.
— Я хочу подать заявление! Меня изнасиловали!
Дежурный, вздохнув, снимает трубку телефона.
— Юрец, тут к тебе. Износ… ага… Давай.
Затем обращается к Юльке.
— А вторая? — кивает на меня. — Тоже изнасиловали?
— Это свидетель.
— Ну-ну. Прямо по коридору и налево. Двадцать первый кабинет.
Нужная дверь в самом конце коридора. И мы обе на пару секунд замираем, переводя дух, прежде чем войти.
— Боюсь, — шепчет Юлька.
— Не бойся, — шепчу в ответ я. — Хуже уже не будет.
— Если б с Ником что-то было, меня бы уже искали, да?
— Тебя бы уже нашли.
С шумом выдохнув, она толкает дверь, я захожу следом.
Кабинет оказывается совсем тесным — три стола, шкаф и совершенно негде развернуться. Подоконник завален папками и бумагами, оттого, может быть, кажется, что здесь мрачно и захламлено, что ли.
— И кого у нас изнасиловали? Неужто обеих? — зевнув, спрашивает следователь, мужчина лет тридцати. У него соломенные волосы и голубые глаза. И он похож на бабушкиного любимого актера Питера О’Тула.