Это лишь игра - 2 (СИ)

Мне бы радоваться, что Герман оказался не трус, не слабак, не подлец, что он, наверное, и правда меня любил. Это же то, чего я хотела больше всего на свете. Да я и радуюсь, конечно, только радость эта с привкусом горечи. Даже нет, не так — эта горечь отравляет все остальное. Потому что невозможно просто взять и вычеркнуть то, что я пережила. И то, что наверняка пережил он.
А, самое главное, уже поздно, слишком поздно… Ничего уже не вернуть, не изменить. Мы оба связаны обязательствами. У меня есть Антон, у Германа — его невеста.
Так зачем нужна была эта правда? Знать, что всё могло бы быть, но не случилось? Это же еще мучительнее!
Раньше я спасалась в отношениях с Антоном, а теперь… теперь эти отношения станут для меня просто невыносимым бременем.
Я тут же себя одергиваю, устыдившись собственных мыслей. Какая же я эгоистка! Сижу тут, себя жалею, терзаюсь: как же я, бедная-несчастная, буду теперь жить. И не подумала о том, каково же было ему все это время. Да что там — я даже не поблагодарила Германа! А ведь он меня спас. Не кто-то, а он, мой Герман. И не мой, теперь не мой…
Между тем, мы подъезжаем к нашему дому. Останавливаемся во дворе. Но я не спешу выходить. Перевожу взгляд на Германа, и он тут же поворачивается ко мне.
Несколько долгих секунд мы просто смотрим друг другу в глаза. И этот его взгляд, острый, пронзительный и ждущий, — как откровение, даже сердце замирает. И на миг возникает иллюзия, что мы — вместе, что никогда не расставались, что мы вообще сейчас в целом мире одни. Я даже забываю, что хотела сказать.
Мне кажется, Герман тоже что-то такое почувствовал.
А потом сбоку раздается вдруг резкий гудок клаксона. Это наш сосед не может заехать на своей Ниве во двор, потому что машина Германа преградила путь. И это ощущение уходит, как внезапно оборванный сон, оставляя лишь щемящую грусть на душе.
Герман оглядывается на соседа и чуть сдает назад, освобождая проезд. Потом снова поворачивается ко мне, но момент уже исчез.
— Спасибо, — тихо произношу я. — Спасибо тебе.
Герман небрежно пожимает плечами. Других он от меня ждет слов или другой реакции. Ему вовсе не нужна моя благодарность. Но я все равно продолжаю:
— Я до сих пор не могу поверить, что это ты… что ты меня спас… Ты прости меня, что я винила тебя, что думала про тебя плохо, предателем считала… Если бы я только знала…
— Я не хотел тогда уезжать, — вдруг говорит Герман. — И бросать тебя не хотел.
Я киваю, несколько раз быстро киваю, потом шепчу:
— Я поняла… я всё поняла…
Герман придвигается ближе. Смотрит так, будто истосковался, но в то же время ему больно на меня смотреть. И, сглотнув, торопливо, с жаром говорит:
— Ты даже себе не представляешь, как меня ломало, когда прощаться приходил… До сих пор помню. Как будто вчера все это было. Я тогда долго не мог подойти к тебе… ты там во дворе сидела, а я издали смотрел… запоминал… Я же думал, что больше никогда тебя не увижу… Прости, что тогда тебе наговорил всякого… — Герман морщится, словно ему самому мучительно вспоминать те слова. — Мне пришлось… иначе отец не согласился бы оплатить твою операцию.
— Да, — выдыхаю я, а у самой щиплет веки и дрожат губы. — Я знаю теперь, я поняла…
Герман, который всегда, в любой ситуации, безупречно владеет собой, сейчас и не пытается скрыть эмоции. Впервые, наверное, он настолько при мне открыт и даже как-то беззащитен в своей искренности. Так, что меня и саму захлестывает.
— Если бы ты только знала, какой это ад отталкивать того, кого любишь… и видеть в любимых глазах горе… Проще самому сдохнуть… Прости меня, что сделал тебе больно…
Я хочу сказать, что ему не надо извиняться, но горло судорожно сжимается, а на глаза наворачиваются слезы.
Он протягивает руку к моему лицу, медленно заправляет локон за ухо, легонько проводит подушечками пальцев по скуле, бережно очерчивает овал лица. И смотрит на меня с такой невыносимой нежностью, что сердце заходится.
— Я люблю тебя… — шепчет одними губами. — Я так сильно тебя люблю… моя Лена, Леночка…
 
Я забываюсь, я млею от его прикосновений, от его взгляда, от его слов…
На задворках сознания я понимаю, что это лишь короткий миг, но разрешаю себе им насладиться. Ведь у нас с ним только и есть что этот миг. А потом мы разойдемся каждый в свою жизнь. Но пока… пока я могу хоть чуточку побыть той влюбленной девочкой из прошлого.
И тут вдруг звонит его телефон, вставленный в держатель на приборной панели. А на экране горят буквы: Вика.
И я возвращаюсь в реальность…
Герман в одну секунду меняется. С явной неохотой, даже недовольством он отвечает на звонок. Говорит с ней не грубо, но сухо и холодно.
— Что ты хотела?
Мне неловко быть свидетелем их разговора, и я отворачиваюсь к окну, как будто от этого мне меньше слышны крики из трубки: «Герман, ты где? Ты когда дома будешь? Герман, приезжай скорее, я соскучилась…».
Я зажмуриваюсь, крепко-крепко, как будто от этого мне будет не так больно от этих слов.
  
19. Лена
 
— Герман, приезжай скорее! Слышишь? Ты где сейчас? Ты один? — не умолкает его невеста.
— Нет, не один. И я занят, — отвечает он с раздражением.
— А с кем ты?
— Тебя это не касается. Вика, я же сказал — я занят.
— Что значит — не касается? — она кричит еще громче.
И если честно, мне ее жаль. У Германа такое лицо сейчас, будто он ее на дух не выносит. Будто от ее голоса его с души воротит. Но ведь она — его невеста! Наверное, он сначала увлекся ею, а теперь охладел? Иначе как еще объяснить? Только вот она в этом не виновата. И я понимаю ее истерику, понимаю, как ей плохо.
— Я тогда поеду гулять! — грозится она. — Понял?! Всю ночь! Я не буду, как дура, сидеть тут и ждать, когда ты…
Герман сбрасывает вызов и вообще отключает телефон. А меня раздирают противоречия.
С одной стороны, мне вдруг неприятно, что он так жесток с этой бедной девушкой. Наверное, это пресловутая женская солидарность во мне взыграла. У меня даже чуть не слетают с языка слова: мол, нельзя же так с людьми. Но вовремя спохватываюсь. В конце концов — мне ли его осуждать? Да и совать нос в чужие отношения — распоследнее дело.
Ну и с другой стороны, честно говоря, меня бы совсем добило, если бы Герман при мне общался с ней как любящий жених. Мне и просто знать, что у него есть другая, невыносимо.
Герман возвращает телефон на место и снова подается ко мне. И взгляд его опять становится нежным. А мне так плохо теперь, что продолжать этот разговор, словно ничего не случилось, я не могу.
— Прости, мне уже пора. Еще раз спасибо за… всё, — говорю ему, пряча взгляд. Почему-то нет сил сейчас смотреть ему в глаза. Слишком больно от его признаний. Наверное, потому что оно лишь обостряет осознание: Герман все равно не мой и моим никогда уже не станет…
Я тянусь к ручке дверцы, но Герман останавливает. Кладет свою руку поверх моей, чуть сжимает, тянет к себе. И я невольно поворачиваюсь к нему. Смотрю почти с мольбой: пожалуйста, не надо больше! Не мучай себя и меня!
И мне кажется, он всё понимает. Ловит мой взгляд и тут же хмурится. Отводит глаза и смотрит куда-то перед собой, словно о чем-то всерьез размышляет. Но мою руку все равно не отпускает. А вырвать ее у меня не хватает решимости.
Помедлив немного, Герман задумчиво говорит:
— Наверное, надо тебе всё рассказать. Не хотел я загружать своими проблемами, да и вряд ли тебе всё это понравится, но как уж есть… — Он красноречиво вздыхает, как человек, который вынужден делать то, что не хочется.
— О чем ты? У тебя проблемы? — встревожившись, спрашиваю я.
— У отца… но и у меня тоже, значит. В общем, он сейчас под следствием…
— Да! Я видела в новостях где-то месяца два назад. Показывали его арест…
Герман кивает.
— Не хочу вдаваться в подробности. Но если в двух словах, то Леонтьев, действующий губернатор, решил потопить отца. Разорить и засадить.