"Фантастика 2024-37". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

— А что ты имел в виду, когда говорил, что варщиками командует вовсе не подросток?
Теперь мне стала понятна причина её нерешительности. После того, как мы ознакомились с содержанием останков документов, найденных моряками в питерском полярном институте, у нас уже был шанс побеседовать на эту тему обстоятельно. Но девчонка никак не решалась затрагивать, как ей казалось, столь чувствительную для меня тему. И в целом, пока мы с крюками, бесами и партизанами организовывали оборону от будущих штурмов, она держалась в сторонке. Постигая вместе с Майкой премудрости оказания первой помощи под руководством Веры. Или училась удить рыбу вместе с Громом и его подручными. Охранник крюков, как выяснилось, почти всё детство проводил летние месяцы с дедом — заядлым рыбаком. И неплохо разбирался в тонкостях такой тихой охоты.
Лишь однажды, по пути сюда на юг, Кира едва коснулась этой темы. Когда мы проходили мимо сгоревшей Меги, она вспомнила про мой странный паралич, приключившийся в толпе жор. И, покосившись в сторону того пустыря, где на нас наткнулись шмели, пробормотала себе под нос что-то вроде «ну теперь-то понятно...».
Вопрос про личность Хайзенберга вёл к обсуждению этих документов самым непосредственным образом. И я постарался дать ей понять, что готов к тому, чтобы обсудить с ней все её сомнения, ответив спокойным и доброжелательным тоном:
— В документах упоминаются четверо испытателей. Первого ты знаешь. Второго тоже.
— Это, наверное, Че. Да?
— Очевидно. Это именно его моряки искали в районе Зеленограда, когда юнга куда-то запропастился сразу после дела в Вегасе. Там есть филиал этого биологического центра, который упоминается в документах.
У фасада супермаркета раздалось резкое хрюканье. И парное шумное принюхивание.
Недовольно покосившись в сторону края крыши, Кира завернулась в спальник. И, недолго поразмыслив, всё-таки подсела ко мне поближе, чтобы шептать можно было ещё тише.
— Значит, думаешь, Хайзенберг тоже взрослый?
Я поднял нижний край маски, когда принимал пищу. И сейчас почувствовал на щеке её тёплое дыхание.
— Если бы в мирное время он был несовершеннолетним преступником... Вроде Джоя, Роба или Грома — ему придумали бы соответствующую кликуху. И если уж брать тот сериал... То он был бы скорее Пинкманом. Но его прозвали как пятидесятилетнего учителя химии, ступившего на скользкий путь криминального бизнеса. Который сам взял себе в качестве псевдонима фамилию учёного.
— Ясно... — Девчонка положила подбородок на колени и задумчиво наморщила лоб. — А кто тогда четвёртый? Который там типа из какой-то контрольной группы.
— Может Чёрный Жора? Кто знает... — На ум пришла только одна легенда, которая была похожа на то, что выжившие дети рассказывали обо мне или о предводителе северных партизан.
— Он же вроде где-то далеко. Не в Москве и даже не в Рязани...
— Потому он и не в основной экспериментальной группе, наверное. Нас с Че держали тут. Меня рядом с Митино. Его — в Зеленограде. А Хайзенберга, наверное, где-то здесь, на юге. Может, тут тоже есть какой-то филиал этого биоцентра. Только совсем секретный.
Помолчав, Кира осторожно придвинулась ещё ближе. Совсем вплотную.
Немного посопев у меня над ухом, девчонка решилась продолжить деликатную тему:
— А ты помнишь, с какой именно целью проводились эти исследования? — И не стерпев, тут же выпалила второй накипевший вопрос горячим шёпотом мне прямо в ухо. — И что ты вообще помнишь о том, как попал туда?
Чуть повернувшись, я встретил её взгляд. Широко раскрытые глаза горели острым любопытством.
Отвернувшись, я посмотрел на звёзды и легко улыбнулся:
— Как говорится, я был молод... И мне нужны были деньги...
— Много платили за участие?
Я кивнул:
— Ты вот меня то и дело пытаешь, где я работал до всего этого горького катаклизма, который мы тут наблюдаем... Так вот — нигде. В нормальной жизни моя профессия была не очень нужной. По крайней мере, за ту оплату, которая помогла бы мне сохранить семью и дом.
— Значит, всё-таки, ты был учителем... — Кира легонько хмыкнула. — Сохранить семью... По крайней мере ты помнишь, что был в разводе, как там написано.
 
— Уж лучше бы забыл. Так себе воспоминания.
— И чё... Жена ушла, потому что денег не было? Ты, конечно, извини... Но это тот ещё поступочек...
— Как бы то ни было, я здесь. А она... В лучшем случае бродит где-то по Питеру в поисках пропитания. Или тоже где-нибудь в метро...
— Фу... Ну и поделом. Как можно своего мужика из-за каких-то денег швырануть... Вообще...
Я покосился на возмущённую девчонку. Похоже, она говорила искренне. Ладно. Не буду уточнять, по какой именно причине её отец тоже предпочёл жить отдельно.
— В общем, важно то, что это я всё помню. И про то, что планировал принять участие в эксперименте, и про развод... Но до недавнего времени я точно так же был уверен, что этой зимой Белла всё ещё жила со мной. В Митино. Пока в наше убежище не заявились шмели. В том самом биоцентре... Где, похоже, я всё это время обитал один. В полубессознательном состоянии... — Я продолжать смотреть на Киру и, как только она взглянула на меня в ответ, озвучил ту мысль, которую моя собеседница никак не решалась воспроизвести сама. Ту идею, что явно немного настораживала и пугала её. — В состоянии тупого жоры.
После знакомства с текстом документов, я не раз пытался снова вспомнить подробности того, как выживал в первые дни после начала катастрофы. И смог прожить до весны. По крайней мере, как мне казалось — вместе с дочерью... Но каждый раз, при каждой попытке, события и картинки этой страшной зимы расплывались и ускользали. Словно предрассветный сон. Который, не смотря на интересный сюжет и яркие образы, быстро исчезает из памяти почти сразу после пробуждения, как бы ты ни напрягался сохранить его в памяти. Из сюжета мгновенно испаряется логика и структура, из образов и ролей — яркость и живость. И сон оставляет после себя вовсе не память о конкретных событиях, местах и людях, а скорее об ощущениях, которые ты испытывал, когда видел все эти бессознательные галлюцинации. В моём случае это была горечь безвозвратной утраты. В которой я обвинил несчастных шмелей.
Кира продолжала внимательно меня разглядывать. Сейчас на её лице не было ни тени испуга или отвращения. Ничего из того, что я заметил тогда в машине, когда мы в первый раз увидели документы.
— Сними маску, пожалуйста.
Я исполнил её просьбу. И снова в её взгляде не было ни тени отвращения или страха. Только внимательное любопытство. И, кажется, сочувствие.
— Память может врать. Но шрамы-то у тебя настоящие... — Девчонка осторожно коснулась моей щеки и провела ноготком по одному из кривых рубцов, идущему от уголка губ почти до шеи. — И шмели тебя узнавали. И Шершень узнал. Хоть и не сразу.
— Вот именно. Теперь я понимаю, что тогда в Отраде он вспомнил и узнал именно меня, а не Беллу. В тот момент, когда я показывал ему фотографию.
— Думаешь?
— Теперь уверен. Когда Шершень подыхал, он сказал «так это ты». А не «так это вы». Или «так это она».
Кира явно опять не решалась сделать вывод из этих слов самостоятельно. И я избавил её от неловкости, завершив логическую цепочку:
— В апреле они залезли в биоцентр и нашли там меня. Тупого жору. Со скуки решили поиздеваться... Хотя, может, я проявлял агрессию, кто теперь знает... Им на такие дела особых причин не нужно, ты сама прекрасно знаешь. С тех пор у меня эти шрамы. Ожоги. Порезы. Рваные дыры. По всему телу. Но, пожалуй, мне нужно быть им благодарным.
— Это ещё почему?
— Скорее всего, именно из-за их пыток и издевательств я и пришёл в себя. Ты же читала в документах про стресс и прочее. Про то, что именно выводит такого как я «субъекта» из... Из жорского отупения.
— Да... Получается так... — Кира высунула из-под спальника руку и просунула мне её под плечо, коснувшись ладони. — Но всё равно они все подонки. Правильно ты с ними. И с варщиками. Эти уроды, похоже, с девчонками ещё хуже обращаются, чем шмели... Жалко близняшек...