Хозяйка старой пасеки (СИ)

Челюсть его затряслась, но вместо признания раздался отборный мат.
Полкан, угрожающе зарычав, качнулся к управляющему.
— Убери собаку! — взвизгнул тот.
Хорошо, попробуем зайти с другой стороны. Я демонстративно взвесила в руке полено.
— Чем тебе исправник помешал? Чего боишься?
— Глафира Андреевна, что вы делаете?
Я ругнулась: как невовремя! К нам, отдуваясь, бежал доктор. Видимо, Савелий орал достаточно громко, чтобы тот услышал и помчался спасать. Надо отдать должное приказчику — опомнился он быстро.
  
— Помогите! — завопил он во всю глотку. — Она бешеная!
Все же в возрасте Ивана Михайловича бегать надо или регулярно, или вообще не пытаться. Когда он остановился подле нас, я испугалась, что он свалится с сердечным приступом, а кто знает, есть ли в этом мире подходящие лекарства. Второго доктора-то под рукой точно нет!
— Глафира… Андреевна…
— Она натравила на меня собаку, а потом накинулась с магией. Вот! — Жестом матроса, рвущего на груди тельняшку, управляющий распахнул полы сюртука, показывая обгорелые прорехи на жилете и рубашке — вплоть до тела, где вздувались волдыри.
Меня передернуло.
Это в самом деле я сделала? Следы выглядели так, будто мои руки превратились в раскаленные утюги. Я уставилась на них. Руки как руки: широкие от работы ладони, мозоли, заживший порез у основания большого пальца. Снова посмотрела на обожженного приказчика. Замутило: все же живой человек, хоть и гаденыш.
— Я просто вышел во двор, а она…
Я обтерла разом вспотевшие ладони о юбку. Похоже, я сама себя закопала: если я способна, разозлившись, поджечь чужую одежду и обжечь до волдырей, то могла и тетку рубануть, тоже разозлившись. Почему, ну почему эта магия, будь она неладна, вылезла вот так?
Иван Михайлович помог управляющему подняться. Посмотрел на него. На меня.
— Ее надо запереть, а пса пристрелить, — не унимался Савелий.
Полкан зарычал.
— Тихо, мальчик. Тихо. Я тебя в обиду не дам.
— Глафира Андреевна? — Доктор порывисто шагнул ко мне. — Вы позволите?
Он приподнял мне подбородок, разглядывая шею.
— Повреждения не так серьезны, синяка, скорее всего, не останется. Но несомненны, — заключил он. — Похоже, ваша беседа с самого начала протекала не слишком мирно.
— Я защищался! — возмутился управляющий.
— Савелий Никитич. Настоятельно рекомендую вам исполнить просьбу, — это слово он выделил голосом, — исправника и, вернувшись в свою комнату, оставаться там столько, сколько понадобится.
— Это называется домашний арест, и я требую объяснений…
— Требуйте их у его сиятельства, — отрезал доктор. — Вернитесь в комнату, я приду обработать ваши ожоги.
— Вы не имеете права распоряжаться в чужом…
Иван Михайлович посмотрел на меня.
— Глафира Андреевна?
— Будь моя воля, я выставила бы этого человека из дома без расчета. Но не буду спорить с его сиятельством…
Управляющий не дал мне договорить.
— Почему этой девке разрешается ходить по всему дому и оскорблять людей?
— Потому что она хозяйка этого дома, если вы вдруг об этом забыли, — отрезал доктор.
— Она убийца!
— Это не доказано. Возвращайтесь в свои покои.
— Я с места не сдвинусь!
Иван Михайлович пожал плечами.
— Воля ваша, если вам не нужна моя помощь, не смею вмешиваться.
— Очень нужна, вы же сами видите, эта ненормальная…
— Не дала себя придушить, — негромко заметила я.
— Хватит! — Оказывается, добродушный доктор тоже умел командовать. — Савелий Никитич, вы ведете себя не как дворянин. Возьмите себя в руки.
— Сами-то давно ли дворянином стали? — огрызнулся управляющий.
Доктор обернулся ко мне, словно не услышав.
— Глафира Андреевна, простите за эту сцену. Давайте я помогу вам с дровами.
Савелий скрипнул зубами, поняв, что ничего не добьется. Направился к дому, размахивая руками так, будто с каждым шагом разрубал воображаемого противника.
— Не стоит, Иван Михайлович, — улыбнулась я. — Вам еще этого потерпевшего лечить.
— Удивлен, что у вас наконец нашлась смелость постоять за себя.
— То есть вы все знали и не вмешивались? — возмутилась я.
— Глафира Андреевна, я не так давно практикую среди местных помещиков, а не в Больших Комарах. Мне известно, что после смерти вашей матушки с вами случилась нервная горячка… — Он хмыкнул чему-то своему. — И мой предшественник, объявив вас недееспособной, обратился к дворянскому собранию. Учитывая ваше несовершеннолетие и состояние здоровья, опекунство передали вашей двоюродной бабушке.
— И всем было…
— Глафира Андреевна. — В его голосе проскользнул холод. — Вы прекрасно понимаете, почему симпатии общества были не на вашей стороне.
  
5.2
 
— Нет. Не понимаю.
Доктор вздохнул, тон его изменился, словно он снова разговаривал с Варенькой.
— Глафира Андреевна, я сознаю, что вам тяжело вспоминать те события. Однако мне известно, что после вашего выздоровления князь Северский, председатель дворянского собрания, беседовал с вами. Вы сказали ему, что заслужили все, что с вами произошло, и пусть все остается как есть.
— Но ведь это было не вчера!
На самом деле я понятия не имела, что за «события» имеет в виду доктор и почему Глаша — прежняя Глаша — считала, будто заслужила подобное обращение. Но ведь она могла и передумать, в конце концов! Мало кто заслуживает, чтобы его будили пощечинами и обзывали как попало.
— Ваша двоюродная бабушка жила нелюдимо, не ездила с визитами и не отдавала их. Однако Марья Алексеевна…
«Не знаю я никакую Марью Алексеевну!» — едва не крикнула я, но чудом вовремя придержала язык.
— … несколько раз навещала вас, и вы каждый раз заверяли ее, что вы считаете ваше положение епитимьей. И что вы очень хотите уйти в монастырь, однако двоюродная бабушка не позволяет вам.
Ну еще бы она позволила, имущество-то… Стоп. Передало опеку. Я сегодня на удивление туго соображаю. Выходит, и доктор, и Стрельцов обращались со мной как с хозяйкой не потому, что я наследую старухе, а потому что я хозяйка и есть.
А значит…
А значит, кое-кто соображает еще хуже меня, откровенно нарываясь. Я не злопамятна, просто злая и с хорошей памятью, тем более что и времени забыть не было.
— И я рад, что вы переменили мнение, — закончил доктор.
Я покачала головой.
— Пружину нельзя закручивать бесконечно. Она или лопнет, или распрямится, и горе тому, кто не успел увернуться.
— Это признание? — подобрался доктор.
— Нет, это размышления.
— Тогда будем считать, что я их не слышал. Пес в самом деле слушается команд?
А ведь и правда. Откуда бы местной дворняжке знать, что такое «фас»? Совпало, не иначе: Полкан просто был благодарен мне за ласку и отплатил как мог.
— Что вы, откуда? Я познакомилась с ним сегодня. Видимо, ему тоже не понравилось, как со мной обращаются.
Я присела рядом с Полканом, потрепала его по голове.
— Спасибо.
Он завилял хвостом так старательно, будто собирался взлететь, и лизнул меня в лицо. Я рассмеялась, стараясь не морщиться от запаха псины.
— Да уж, некому было тебя выкупать как следует, — сказала я, выпрямляясь. — Ну ничего, мы это исправим. Чуть позже, если ты не возражаешь.
На улице слишком прохладно и промозгло для купания кого бы то ни было, а в доме я еще толком не разобралась, где и что. Единственным толком разведанным помещением была кухня, но туда, где готовят еду, беспризорного пса тащить не надо. Хорошо бы найти что-то вроде прачечной, где должна быть и печка, и горячая вода.
Полкан яростно зачесал ухо, как бы намекая, что надолго откладывать купание не стоит.
  
— Поняла, — рассмеялась я. — Обещаю, до вечера что-нибудь придумаю.
Я снова собрала дрова. Забрала на кухне огниво. До сих пор я видела такие штуки только в музеях, но руки действовали будто бы сами по себе. Слетевшие искры мигом запалили бересту, а там и дрова занялись. По крайней мере печи в этом доме были в порядке, хоть что-то.