У меня к вам несколько вопросов

— Просто грязь.
— Точно.
Он снял это фото своим айфоном, сделал контраст на максимум и увеличил изображение на спине толстовки Робби. Брызги грязи проходили ровно посередине, расширяясь книзу и сужаясь кверху. Границы снимка были на несколько миллиметров шире, чем на фото в Сети, так что было видно больше грязи, уходящей вниз. Но так или иначе это была не кровь.
— Вот что я думаю, — сказал он. — Это от велика. От езды на велике по грязи. Я понятия не имела, к чему клонит Ольха, но мне стало трудно дышать.
— Нет, — сказал Джефф. — Ни у кого не было велика. Кто вообще станет ездить по кампусу на велике? Смысла нет.
Но Ольха был прав. Именно так выглядели со спины футболки Лео, когда мы ездили к родным Джерома в Висконсин и он катался по их ферме.
Ольха увеличил снимок на максимум, словно хотел прочитать некий ответ в темном пятне.
— Это от велика, — сказал он.
— Это от велика, — повторила я тупо.
Джефф сказал:
— Окей, но у кого был велик?
— Ну, если… у детей, — сказала я. — Да? У учительских детей.
Я вспомнила, как Тайлер, сын мистера Левина, нарезал круги на своем детском BMX по всесезонной трассе. Для школьников было бы идиотизмом передвигаться по кампусу на колесах, но если у вас был пятилетний ребенок, вы все равно покупали ему велосипед. Детям нужно как-то учиться.
Джефф сказал:
— У него, наверно, был дома.
Ольха сказал:
— Он катался на велике у себя в Вермонте на Рождество? В грязи? И взял с собой грязный свитер, который не стирал три месяца?
— Возможно, — сказала я. — Или в февральскую неделю. Что-то здесь не так. Почему у меня подскочил пульс?
Джефф уставился на фото и сказал:
— Господи! — Словно тоже все понял, и теперь я одна оставалась в неведении.
Ольха сказал:
— Проговорите это со мной. Проговорите.
Он сел на край кровати, и остальные фотографии соскользнули к нему.
Как же много времени мне потребовалось. Какой же дурой я была. И да, главная проблема была в том, что я так зациклилась на вас, не замечая ничего, кроме вашего алиби, ваших мотивов, ваших грехов, вашей лжи, что теперь вместо того, чтобы испытать озарение, я словно увидела слепящую вспышку. И различала только самые края, как при затмении.
Я сказала:
— Он ехал на велосипеде, потому что… окей, он ехал на велосипеде на вечеринку. Остальные шли пешком, а он — на велосипеде?
Джефф ходил туда-сюда, обхватив голову. Ольха сказал:
— Он ушел после «Камелота». И они пошли туда. И вот… вот они идут туда, сперва заходят в общежития, выходят, может, в девять. Идут полчаса. Медленно, из-за ноги Майка Стайлза, так?
И даже тогда я не догадалась.
— Он не с ними, — сказал он. — Не сначала. Они идут группами, девятнадцать ребят, они не следят, кто там с кем. Половина уже захмелела.
Я сказала, во всяком случае одними губами:
— Он не с ними.
Разве такое возможно? Это требовалось подсчитать. Я схватила блокнот «Кальвин-инна» и ручку Джеффа со стола и стала писать:
 
20:45 +/— кончается Камелот
 
21:00 выходят
 
21:30 матрасы
 
21:58 первое фото с матрасов
 
21:59 первое фото Серено
 
22:45 уходят с матрасов
 
23:05 вернулись в общаги
 
Джефф взял у меня ручку и обвел первые пять пунктов: от окончания «Камелота» до первого фото с Робби Серено. И приписал «1:14». Такая уйма времени. Даже если спектакль окончился чуть позже.
Он сказал:
— За сколько, по-твоему, можно доехать на велике от спортзала до матрасов?
— Была слякоть, — сказала я. У меня в уме крутились только самые тупые мысли. Я сказала: — Ольха, ты ведь не пишешь это, нет?
Он покачал головой.
— А надо?
— Нет, — сказал Джефф. — Я проезжаю милю за пять минут, если ленюсь. Допустим, если крутить педали одну и четыре десятых мили по слякоти, возможно, на детском велике, допустим, уйдет десять минут, с запасом. Пятнадцать, с большим запасом. Даже если речь идет о молодом атлете с тонной адреналина.
Я сказала:
— Даже так у него еще почти час.
Я закрыла лицо руками, потому что лицо у меня было горячим, а руки холодными как лед. Ольха сполз на ковер и лег на спину, уставившись в потолок.
 
Он сказал:
— Мы — что, ку-ку? Может, и ку-ку. Подождите: он подходит к Талии за кулисами. Может, уговаривает ее пойти на матрасы. Может, он сказал друзьям, что идет, так? Они ссорятся, направляются к спортзалу. Случается, что случается. Он психанул и понимает, что ему нужно алиби. Если он вернется в общагу, получится, что его никто не видел сорок пять минут.
— Плюс ему, наверно, нужно выпить, — сказал Джефф.
— Точно. И ему нужны друзья. Так что ему надо добраться до матрасов как можно скорее. Он смотрит и видит детский велик или, может, велик кого-то из преподов, неважно. Он едет на велике, бросает его в лесу и, как только туда приходит, смешивается со всеми. Делает вид, что был там все время.
— Они не видят, когда он пришел? — сказала я. — Не говорят ему типа: «Ты откуда взялся?»
Джефф сказал:
— Окей, может, не замечают, а может, забывают. Или, может, прикрывают потом. Но он видит, что у Скальцитти фотоаппарат. Пока он не пришел, никто даже не снимал. Может, он взял фотоаппарат и включил временные метки.
Ольха, лежа на полу, сказал:
— Боже мой, боже мой. Могу я позвонить Бритт?
Я сказала:
— Я просто… это как-то очень хитро для пьяного подростка.
— А кто сказал, что он был пьян? — сказал Джефф. — Может, он был трезв как стеклышко. А может, и вдрызг с самого начала. На трезвую голову такое не сделаешь. Начиная с Талии. Бросить ее в бассейн. Угнать велик и чесать через лес.
Я сказала:
— У тебя субъективная логика. Мы начали с грязи у него на толстовке. Она могла быть грязной несколько месяцев. Он ведь подросток. Он мог испачкаться где-то еще. Это могла быть не его толстовка.
— Точно, — сказал Ольха. — И в суде от этого пользы немного. У Робби была грязная толстовка, так что Омар невиновен. Это не…
Он не договорил и перекатился на живот, лицом в ковер. Я сказала:
— Это несерьезно.
Однако у меня все плыло перед глазами.
Я столько лет считала, что это был Омар, что это вопрос решенный, даже несмотря на то, что сомнения относительно судебного разбирательства — и подозрения на ваш счет — проклевывались во мне, словно птенец, готовый вылупиться. Наконец скорлупа треснула, мне стало ясно, что это не мог быть Омар, и единственным правдоподобным подозреваемым стали вы.
Это были вы, это были вы. Все сходилось. У вас был мотив, у вас была возможность. Вы были мерзавцем в чем-то одном, стало быть, могли быть и в другом.
А самое кретинское соображение в пользу Робби говорило: это не мог быть он, ведь ты видела, как легко он нырнул на днях в бассейн.
Ольха и Джефф снова уставились на фото. Где-то в том же здании спал Робби со своей семьей. Где-то за горизонтом спали и вы.
  
23
 
Одного мужчину посадили, потому что он заявлял, что не покидал Калифорнии, однако мертвые жуки с ветрового стекла его арендованной машины водились только в другом штате.
Одного мужчину посадили, потому что он заказал нож на «Амазоне».
Одного мужчину посадили, потому что нашли его имя на стаканчике из «Старбакса» в мусоре убитой.
Одному мужчине сказали, что в лесу нашли тело его жены. Он прибыл туда и вместо того, чтобы бежать к полицейской ленте, побежал к тому месту, где оставил тело.
Один парень, чье семя было найдено во влагалище убитой, заявлял, что у них был секс по обоюдному согласию, но его семени не нашли ни на ее трусах, ни на ее брюках. «Потому что мертвые женщины, — как сказал прокурор, — не встают».
Одна женщина разрезала водительские права своего похитителя на двадцать кусочков и проглотила их, чтобы потом, когда найдут ее тело, у нее в желудке нашли бы его удостоверение личности. И его арестовали. Его доставили на допрос. Но так и не выдвинули против него обвинений.