Сказки дедушки Матвея

  
Братья Бондаренко
 
СКАЗКИ ДЕДУШКИ МАТВЕЯ
   
Скупой Бурундей
 
юньское утро. Воздух полон света, тепла, звона жаворонков. Окно столярной мастерской дедушки Матвея раскрыто настежь, и легкий ветерок шуршит рассыпанными по верстаку стружками. Сам дедушка Матвей, сутуловатый, широкоплечий, с проседью в черной курчавой бороде, сидит за верстаком и выстругивает для граблей зубья из клена. Вдалеке, сквозь кусты ивняка, поблескивает речушка Чагра, а ближе, подходя к самому бугру, на котором стоит дом дедушки Матвея, молодо зеленеет луг. Пройдет еще недели полторы, и колхоз «Заря коммунизма» выедет на сенокос. Поэтому дедушка Матвей торопится, чтобы успеть наделать столько граблей, чтобы хватило на всех.
По обыкновению, он напевает вполголоса что-то монотонное и бесконечное и краешком уха прислушивается к разговору своего девятилетнего внука Николки и его ровесника Кости. Они, играя на лужайке перед крыльцом дома, из-за чего-то не поладили.
— Ну, дай, — слышится умоляющий голос Кости.
— Хи-итрый, мне, что ль, не надо? — отвечает Николка.
— Жалко? Да? Жалко?.. Дал же я тогда тебе живого воробья? Дал?
— Фи, воробья!.. Его кошка съела.
Долго еще просит Костя. Но Николка неумолим. Еще бы! Ни у кого в школе нет такой богатой коллекции бабочек. Костя, обидевшись, уходит домой. А немного погодя, дедушка Матвей подзывает Николку:
— Поди-ка сюда, внук.
В окне мастерской появляется розовощекое, еще не успевшее хорошенько загореть лицо. Синие глазенки живо бегают.
— Ты что, дедушка?
— Тебе когда сегодня в школу? — спрашивает дедушка Матвей Николку.
— В школу? Так у нас каникулы, дедушка.
— Ага, каникулы. Так, так… А хочешь сказку послушать?
Николка с шумом влетает в мастерскую, усаживается на верстак, на пахучие стружки, положив завернутую коробку с бабочками рядом с собой.
— Не совсем это сказка, скорее — побасенка, а послушать не мешает, — певучим говорком начинает дедушка Матвей, не переставая обстругивать кленовые зубья.
За полями чистыми, за степями раздольными, среди сибирской тайги, у быстрой большой реки живут бойкие зверьки — бурундуки. Пять черненьких полосок, идущих от головы до хвоста, украшают их бурые спины.
Жили они как одна семья: друг дружке во всем помогали, в беде-горе не оставляли, по праздникам к белкам да зайцам в гости хаживали, орешками, ягодками, грибками угощались.
Только и в семье не без урода.
Был один такой — Бурундей. Праздники он не признавал, соседей избегал, на ночь запирал нору крепко, потчевал редко. Над каждым орешком дрожал, учитывал себя во всем да ужимал, зато в закромах у него чего-чего только запасено не было! Лет за сто не поесть всякой всячины. Портились постепенно запасы, в труху обращались. А Бурундею все мало: от зари до зари по лесу рыщет, что ни попало в нору тащит. А как увидит, что кто-нибудь нашел орешек покрупнее или ягодку порумянее, так аж затрясется от зависти. Целую ночь потом с боку на бок переворачивается, уснуть не может: так тот орешек и стоит перед глазами.
Как-то раз ночью беда стряслась: гроза была. Много бед бурундукам она понаделала: на того дерево свалила, того громом убила, того водой залила…
Зашел утром к Бурундею брат его.
— Пойдем-ка, — говорит, — поможем там одному. Над его норой сосну с корнем вырвало, нору землей засыпало. Новую рыть надо, а сам он ногу сломал.
— Некогда мне, — ответил Бурундей.
 
— Не зимовать же ему под открытым небом…
— У меня вон у самого весь вход размыло, — отвечает Бурундей.
— Сообща и тебе поправим. А ему в первую очередь надо.
— Надейся на вас, пожалуй…
— А если б тебе так?
— Без вас бы обошелся, — пробурчал Бурундей.
— А то не столько работы сделаете, сколько порастащите… Знаю я вас…
— И как не стыдно тебе о товарищах так думать? — возмутился брат.
Но Бурундей и слушать его не стал. Залез в нору и дверь закрыл.
В другой раз собрались на полянке в солнечный день бурундуки, прыгают, играют — посмотреть любо-дорого. Вышел и Бурундей. Встал в сторонке, хмурится, пасмурным сентябрем на всех поглядывает:
— Добегаетесь, голубчики, допрыгаетесь. Голодный год придет — животы подведет…
Засмеялись в ответ бурундуки:
— На наш век всего хватит!
— Солнце только при жизни светит! Радуйся, пока радуется!
— У него, ребята, за чужой щекой зуб болит!
Подошел тогда к Бурундею брат его:
— Плохо живешь, брат, с зажимкой. От других за тебя стыдно.
— Помалкивал бы уж, — зло проворчал Бурундей. — Кто-кто, а ты-то должен понимать: чем больше соберешь, тем дольше проживешь. Так-то.
— Э, брат, лишнее-то как есть погниет. А запасец, в меру у нас у каждого имеется. Не все же время работать, надо и порезвиться. А ты бы так, брат, бросил бы всех чуждаться, стал бы жить для других, глядишь и другие бы жили для тебя.
— Сегодня гуляем, завтра гуляем, а черный день?
— Эхе-хе, — вздохнул брат, — и в кого ты в роду скупой такой?
— Скупо — неглупо: сытно и любо, — обрезал Бурундей.
Но вот постигло бурундуков горе. Два лета подряд недород на орехи был. А на третье и урожай был хорош, ветки от орехов до земли гнулись, но зима легла ранняя да жестокая, намела сугробы высокие, а следом гололедица ударила. Вот и пришлось худо бурундукам. Да не одним бурундукам, а и мышкам сереньким, и птичкам-кедровикам, и белкам-скакуньям, и сойкам-крикуньям, — всем, кто зиму осенними запасами живет. А долго ли проживешь, когда с осени запасти не успели? Покуда могли, — делились, а тут время пришло и делиться нечем стало — хоть криком кричи…
Долго крепилась серая Мышка: и голодно — невмоготу, и на поклон к скупому Бурундею идти не хочется.
Однако не вытерпела, пошла.
— Бурундей, Бурундей, зернышек не пожалей. Все под снегом глубоко, весна, страх как далеко. Не дотянуть.
— Хи-итрая, мне, что ль, не надо? Вас тут ой-ой сколько! Всем давать — много будет. Проваливай!
Ушла Мышка, заплакала. А у норы бурундука уже Белка прыгает, на лапки дует: замерзла, бедная.
— Будь милостив, Бурундей, угла не пожалей: пусти с детушками погреться. Мороз сосну расколол — на снегу оказались.
А Бурундей и дверь не открыл.
— Что мне за дело до тебя и детей твоих. Хоть позамерзайте, не жалко…
— Ну орешков каких-нибудь дай. Сам знаешь, когда сыт — и мороз не страшен.
— Сегодня вам дай, да завтра вам дай, а сам по миру ступай? Так выходит?
— Ты же мне дядя, как-никак…
— Эка, ты… Дядя! Проваливай!
Только отошла Белка, а брат — на порог.
— Брат, а брат, одолжи, чем богат. Не сам пришел, — нужда привела.
— Что?! Пробегал, проскакал? Не я ль тебе говорил…
— Сам знаешь: зима подвела. Я ведь не для себя прошу: там у многих бурундята маленькие, спасать надо… Я же не чужой — брат твой родной.
— Брат, брат!.. На всех не напасешься… Вот орех, тебе одному, а больше не спрашивай. У самого чуть-чуть осталось.
Глянул брат, а орех-то трухлявый.
— Подавись ты им! Тьфу!
Бросил орех Бурундею под ноги и ушел ни с чем.
 
А все это время, пока то тот, то другой к Бурундею приходили, Заяц поблизости вертелся и слышал все. Зайцу-то что: шубка у него теплая, кустиков молодых вдоволь — грызи только, а гололедица даже и к лучшему: и от лисиц убегать лучше, и следов не остается. Одна забота: бегай по лесу да разузнавай, что где делается. Трус он, Заяц-то, а любопытный, и сердце у него жалостливое. Услышал он про белкину беду, присел у кусточка, задумался, как бы это Белке помочь, и придумал.
Прибегает к ней и говорит:
— Пойдем, Белка, определю тебя.