Пятая труба; Тень власти

— Прекрасная речь, — повторил Шварц, снова отхлёбывая из стакана. — Сам кардинал Бранкаччьо не нашёл бы что в ней поправить.
Мангольт быстро взглянул на своего собеседника, но тот опустил свои глаза. Очевидно, это было чувствительное место для бургомистра.
— Что вы хотите этим сказать, г-н Шварц? — спросил он.
— Я? — невинно переспросил тот. — То, что вы сказали прекрасную речь. Она ещё лучше той, которую вы сказали, когда сжигали учителя, и в которой вы объясняли нам, что некоторые из его положений совершенно правильны, вроде того, например, что священники такие же люди, как и все другие, и имеют право взять себе жену, как и все прочие, а за воровство, убийство и насилие должны быть заключены в тюрьму, тоже как все прочие. Много хороших слов вы тогда сказали. Не таких, разумеется, как теперь, но ведь тогда вы ещё не были так близко знакомы с кардиналом Бранкаччьо. Великое дело, когда всегда можешь посоветоваться с таким светочем церкви. Немалое удобство, когда знаешь, что кардинал ведёт твою жену по стези добродетели и святости, когда тебя нет дома.
Лица некоторых собеседников расплылись в широкую улыбку. Другие, чтобы скрыть смех, уткнулись в свои стаканы. Репутация кардинала была не такова, чтобы похвалы Шварца могли к нему относиться. Он был умный человек, но его внимание было устремлено всегда на грешную плоть, а не на душу. Кардинал жил в доме бургомистра, у которого была молодая и красивая жена. Люди непочтительные говорили про неё многое такое, что не стоило повторять.
Мангольт вспыхнул.
— Что вы хотите сказать, мастер Шварц? — ещё раз строго спросил он.
— Я? — переспросил Шварц с таким же невинным видом, как и прежде. — Я стараюсь следовать вашему примеру и сказать такую же прекрасную речь. Если это мне не удалось, то прошу извинения: мне недостаёт вашего таланта. Впрочем, так и надо, чтобы первый гражданин города превосходил всех других. Вот и всё.
У мастера Шварца был острый язык, и люди боялись его в городском совете и вне его. Но в данный момент бургомистр почувствовал, что он не может ему спустить, что что-то надо сделать для спасения своей чести.
— Очень рад это слышать, — резко сказал он. — Но для того чтобы предупредить недоразумения, я с презрением отвергаю всякие намёки, оскорбительные для моей чести. Кардинал Бранкаччьо никогда бы не посмел оскорбить кого-либо из магистрат-города Констанца, да я и не позволил бы этого. Заметьте это, мастер Шварц.
И он ударил кулаком по столу.
— А если бы он посмел, что бы вы тогда сделали? — спокойно спросил Шварц.
— Что бы я сделал?
Несмотря на весь свой гнев, бургомистр растерялся.
— Что бы я сделал? — повторил он беспомощно.
— Да, что бы вы сделали? — настаивал Шварц. Мангольт с трудом овладел собою.
— Я не допускаю даже возможности чего-нибудь подобного! — с негодованием закричал он, опять ударяя кулаком по столу, отчего запрыгали все стаканы. — Одно такое предположение уже оскорбительно для меня, для моей жены и для кардинала. Я не желаю более говорить об этом.
Шварц пожал плечами.
— Как вам угодно. Только, изволите видеть, подобные вещи иногда случаются. Отец Марквард сыграл такую штуку и со мной. Моя жена уже умерла, и мне нечего скрывать эту историю, тем более что она всем известна и о ней знают даже дети. Сначала я тоже смотрел на такое предположение как на оскорбление, однако оно оправдалось.
— Кардинал Бранкаччьо не отец Марквард. Тут совсем другое дело, — строго сказал бургомистр. — Я не хочу сказать что-либо дурное о вашей жене, ибо она уже умерла. Но, может быть, вам следовало бы быть строже с ней, мастер Шварц.
— Совершенно верно. Но я полагал, что сделал для неё всё, что нужно. Когда я убедился в моей ошибке, было уже поздно. Я принялся бить её, но мало-помалу это мне надоело, и я оставил её в покое. Она уверяла, что отец Марквард околдовал её и она не может жить без него. Могу добавить, что с ним я обошёлся не так, как следовало бы. Что бы вы посоветовали сделать в этом случае, господин бургомистр?
 
Бургомистр был застигнут врасплох этим неожиданным обращением к нему.
— Вам следовало бы пожаловаться на него епископу, — промолвил он после некоторого колебания.
Все глаза были устремлены на него. Он чувствовал, что ему нужно что-то сказать.
— Без сомнения, его надо было наказать за те пустяки, которые он отнял у меня, и самому попасть в чёрный список у епископа. Предположим даже, что епископ сместил бы его. Ему не стоило бы большого труда добыть у папы грамоту, восстанавливающую его во всех его правах, — для этого у него было довольно денег. Сослались бы на errorem simpilcitatis, как было в деле отца Гильмериха, одурачившего Эльзу Вильгеринг мнимым браком. Таким образом, епископ не мог бы помочь мне. Не найдётся ли у вас другого совета, получше этого?
Бургомистр успел обдумать нужный ответ:
— Каждый человек сам должен знать, что делать в подобном случае.
— Я всегда сам так думал. Мне надоело колотить жену, да и ни к чему это не приводило. Она твердила, что ненавидит Маркварда, но не может сопротивляться ему. Может быть, он запугал её адским огнём или чем-нибудь другим. Она была хрупким и боязливым созданием, и я обещал её матери обращаться с нею ласково. К тому же, несмотря ни на что, я всё ещё любил её. Поэтому я в один прекрасный день пригласил святого отца к себе в комнату и предложил ему денег вместо моей жены. Я знал, что он падок на деньги, и рассчитывал купить у него свою собственную жену. Но достопочтенный отец и слышать не хотел об этом. Он, по-видимому, по-своему любил Герту и рассчитывал и без того получить мои денежки. Моя жена, заведовавшая в это время моими делами, уже не могла дать мне удовлетворительного отчёта о том, куда она девала часть средств. Как бы то ни было, отец Марквард отказался от моего предложения. Тогда я пригрозил ему переломать рёбра, но он только расхохотался. Если бы я это сделал, он не замедлил бы объявить меня и жену еретиками. Я видел, как их однажды жгли в Страсбурге, и понимал, что это могло значить. Если бы что-нибудь с ним случилось, говорил Марквард, у него в столе лежали уже соответственные письма, которые нужно было отправить по назначению. Его брат — секретарь епископа, как вы знаете. Уехать куда-нибудь было нельзя. Здоровье моей жены было плохое, стояла зима, дороги были не безопасны, и, что было хуже всего, у меня не было свободных денег. Я мог бы платить Маркварду ренту, но я не мог сразу собрать большую сумму. Вспоминая о еретиках, которых сожгли в Страсбурге, я взял отца Маркварда за руку, отвёл в комнату моей жены и просил его быть, как дома. Конечно, вы никогда не перенесли бы такого оскорбления, — прибавил он, вдруг обращаясь к бургомистру и сверкая на него глазами. — Позвольте мне спросить вас, что бы вы сделали на моём месте?
Бургомистр смутился.
— Я? — переспросил он.
— Да, вы? — продолжал Шварц, не сводя с него глаз. Мангольт съёжился под этим взглядом.
— Не могу вам ничего сказать в эту минуту. Я думаю, что всё зависит от момента, как человек станет действовать, — возразил он слегка дрожащим голосом.
— Ну, посмотрим, что вы сделаете, когда наступит ваш черёд, — резко отвечал Шварц и повернулся к своему стакану.
Некоторое время все молчали. Бургомистру давно уже подали котлету, но у него, по-видимому, уже пропал аппетит.
— Котлета для вашей милости остынет, — почтительно заметил хозяин таверны.
— Кушайте, бургомистр, кушайте, — мрачно промолвил Шварц. — Вам ещё не приходится делить мясо с другими.
Бургомистр принялся медленно есть, но это, видимо, не доставляло ему удовольствия. Через минуту он положил нож обратно и поднял глаза.
— Это не то мясо, которое подавалось прежде, мастер Шрамм, — с неудовольствием сказал он.
— Действительно, ваше милость, не прежнее, — почтительно отвечал тот. — Я сам ходил за ним к мяснику, стараясь угодить вашей милости. Но мастер Якоб сказал мне, что не может уже давать мне прежнего, так как должен поставлять его достопочтенному отцу Ардиджелли, которому оно очень понравилось.