Лорды Белого замка

За шесть лет, прошедших после смерти Иоанна, страна медленно вернулась к нормальной жизни – так светлеет пруд после брошенного в него камня. Фульк вспоминал, как он преклонил колено у ног девятилетнего сына Иоанна, принося оммаж. Ребенок был очень милый, бледный и худой, весь в мать. Маленький Генрих давал ответы четко, высоким, как колокольчик, почти женским голосом. Темно-синие глаза и правильные черты узкого изящного личика он тоже унаследовал от Изабеллы. В новом короле, благодарение Богу, не было ничего от Иоанна: ни во внешности, ни в манере поведения. Если бы он вздумал сразиться с кем-нибудь из своих подданных в шахматы, то наверняка бы безукоризненно соблюдал при этом правила игры. В то время трудно было сказать, каким станет этот мальчик, когда вырастет. Точно так же Фульку тогда еще только предстояло увидеть, какими вырастут его собственные сыновья.
  
– А я бы отстроил Уиттингтон, и пусть все летит к черту! – заявил его наследник.
Фульк скривил в усмешке губы:
– Да, раньше я тоже так рассуждал. Должно быть, старею.
Мод следила за серебряной иглой Клариссы, ловко скользившей по фламандскому льну. Даже не верится, что человеческая рука способна создать столь тонкий и причудливый узор. Какая красота! Правда, и сама ткань, и нитки были очень дорогими, но поскольку этому полотну предстояло стать покровом алтаря в домовой церкви, когда освятят новое аббатство, Фульк на расходы не скупился.
Мод и Кларисса сидели рядышком на траве в саду в Олбербери.
– Не понимаю, почему ты прогнала Гамелина Фицуильяма, – недовольно сказала Мод.
Накануне Кларисса отвергла предложение руки и сердца, поступившее от внебрачного сына Уильяма Солсбери. Да, молодому человеку всего восемнадцать, маловато против Клариссиных двадцати пяти, но удачные браки заключаются и при большей разнице в возрасте. Гамелин был другом юного Фулькина: очень приятный молодой человек, симпатичный и весьма рассудительный для своих лет.
– Ты отвергаешь любую партию, которую мы предлагаем.
– Мне и так хорошо.
Мод почувствовала сильное раздражение. Эти слова были произнесены спокойно, а лицо девушки оставалось безмятежным и благостным. Говорить с Клариссой совершенно бесполезно: это все равно что пытаться переубедить монахиню. Одни и те же слова: каждый раз словно литания. Чуть заметный мягкий изгиб губ. Мод так и хотелось стряхнуть с лица воспитанницы эту невозмутимость и посмотреть, что за ней прячется.
– Живи ты в другой семье – у моего отца, например, – тебя бы уже давно силой отволокли к алтарю, – зловеще произнесла Мод.
– Знаю. И я безмерно благодарна вам за то, что не принуждаете меня.
– Мне кажется, ты просто боишься, – резко сказала Мод. – Тебе тут с нами так хорошо и уютно, что не хочется улетать и вить свое гнездышко.
Мод надеялась, что состоявшаяся на прошлой неделе свадьба Ионетты с Генри Пембриджем настроит Клариссу на иной лад и сделает девушку более сговорчивой, но, как видно, она ошиблась.
Кларисса аккуратно воткнула иголку в ткань и встала, прижав ладони к пояснице.
– Возможно, вы правы, – тихо проговорила она, – но не понимаю, почему это вас сердит. Пока я остаюсь незамужней, милорд может распоряжаться моими доходами.
Мод стиснула зубы. Спорить с Клариссой было так же бесполезно, как бить кулаками в подушку.
– Я не сержусь, а тревожусь за тебя.
– Не стоит. – Девушка нагнулась и выдернула из земли пучок сорняков. – Мне действительно очень хорошо с вами… Поэтому поводов для беспокойства нет. Разве что вы хотите от меня избавиться…
– Не говори глупостей! – возмутилась Мод. – Мы вырастили тебя, как родную дочь, и нежно любим.
Она на мгновение встретилась взглядом с внимательными серо-золотистыми глазами Клариссы и слегка смутилась. Ум у Клариссы был острым как игла, и в глубине ее слов таилась истина. Самообладание воспитанницы порой возмущало Мод. Кто бы мог подумать, что вечно умиротворенный вид и неизменно благожелательное расположение могут действовать на нервы не меньше, чем капризы и истерики. К тому же Мод чувствовала, что, став взрослой, приемная дочь далеко не всегда соглашается с ней, хотя вслух своего неодобрения и не высказывает.
Вот и сейчас Кларисса ничего не сказала в ответ, а лишь еще чуть-чуть прошлась вдоль клумбы: где вытаскивая сорняк, где срывая засохший цветок. Вечно она предпочитает помалкивать. Переспорить Клариссу невозможно, поскольку она вообще никогда не ввязывается в споры. Такая покладистость свидетельствует либо о редкой тупости, либо о немыслимом, просто нечеловеческом владении собой. Кажется, уколи Клариссу – и вместо крови польется чистый мед. Мод не могла понять воспитанницу, и это ее тяготило.
Солнечный свет, падавший на раму для вышивания, перекрыла тень. Подняв взгляд, Мод увидела перепуганную молоденькую служанку.
– Неста, что случилось?
Девушка присела в книксене, дрожащими руками придерживая складки платья.
– Милорд послал меня за вами, миледи. Валлийцы устроили набег на Хилфрич… подожгли дома. Там, во дворе, несколько человек из деревни. Кое-кто тяжело ранен. – Она нервно сглотнула.
Мод немедленно вскочила на ноги:
– Господи Иисусе! Неста, присмотри за Мабиль. – И указала на младшую дочь, которая сидела в углу сада, играла с кучкой цветочных лепестков и пела странным высоким голосом. – Кларисса, идем!
Обе женщины побежали из сада к донжону. Первым, кого увидела Мод, был Сион, староста Хилфрича. Рука его была замотана, и бинты стали коричневыми от засохшей крови. Возле ног старосты лежала девочка, примерно ровесница Мабиль. На голове несчастной зияла жуткая рана, а светлые косы были залиты алой кровью. Фульк нагнулся к малышке, не выпуская плеча мужчины, и на лице его отразились ярость и горе.
– Бедняжка мертва, – пояснил Сион, в оцепенении посмотрев на Мод. – Один из них сбил ее лошадью, удар копытом прямо по голове пришелся… – Он не договорил. Его взгляд был остекленевшим. Похоже, страшная сцена, свидетелем которой стал староста, до сих пор стояла у него перед глазами.
Сам Сион был валлийцем, а его жена – англичанкой. Но сейчас ее не было видно среди полубезумных от ужаса крестьян деревни.
– Что произошло? Кто это сделал? – спросила Мод у Сиона.
Кларисса нашла одеяло и бережно укутала мертвую девочку, прикрыв мягкой тканью зияющую рану.
– Заявились без предупреждения, – сказал Сион. – Прискакали верхом на лошадях, откуда ни возьмись. – Голос его был таким же пустым, как и глаза.
– Да кто прискакал? – Мод взяла его за перевязанную руку и стала осторожно разматывать бинты.
Вместо старосты ответил Фульк:
– Валлийцы. – Он выговорил это слово хрипло от гнева. – Хилфрич – пограничная деревня. Они утверждают, что якобы это их территория.
Мод пришла в ужас:
– Но зачем было жечь деревню дотла? Раньше они всегда забирали урожай и скот, но… никогда прежде ничего подобного не было.
Через всю кисть у старосты шла рана, настолько глубокая, что видно было кость. Мод вздрогнула: рану она зашьет, но рукой он, скорее всего, пользоваться больше не сможет.
Фульк покачал головой:
– Не знаю. Мы с Лливелином… У нас, конечно, случались разногласия, с тех пор как я заключил с королем мир и обновил клятву верности, но такое…
– С Лливелином? Ты думаешь, это его люди?
– А чьи же еще?
Фульк стал обходить жителей деревни, наклоняясь к каждому из них, чтобы утешить и пообещать, что он обязательно разберется с их обидчиками. Сын следовал за ним по пятам, побледневший, но решительный.
Мод занялась ранеными. Еще недавно Кларисса ее раздражала, но сейчас Мод могла лишь благословить небеса за то, что у нее есть такая помощница. Молодая женщина проворно сновала между крестьянами. Ее спокойные и умелые движения явно их успокаивали.
– Все рассказывают одно и то же, – позже говорил Фульк жене. Он приказал седлать лошадей и принялся мрачно облачаться в кольчугу. – Валлийцы напали без предупреждения – просто вдруг всадники хлынули в деревню, поджигая дома, угоняя скот, сбивая с ног всех, кто попадался на пути.