Раскрепощение (ЛП)

— Рада сообщить, что после многих лет, когда я была хулиганкой, а ты — хорошим и разумным человеком, я наконец-то могу отплатить тебе тем же. Потому что, моя дорогая девочка, у меня впереди годы и десятки тысяч фунтов терапии, и все уроки, которые я усвоила, сводятся к одному-единственному слову.
Она вопросительно поднимает брови, глядя на меня.
Я непонимающе оглядываюсь.
Она вздыхает.
— Границы, детка.
— О, — говорю я. Возможно, границы — любимое слово Мэдди. Она всегда цитирует Брен Браун, Опру и Гленнона Дойла, когда говорит о них, но я все еще не могу сказать, что смогла бы точно описать их, даже если бы вы приставили пистолет к моей голове.
— Позволь мне быть предельно ясной, — говорит она. Границы имеют решающее значение во всех наших отношениях, но особенно это важно, когда мы имеем дело с нашими любимыми, но испорченными семьями, и угадай, где границы обычно стираются к чертовой матери или вообще не существуют? Правильно. В семьях.
— Тебе нужны границы в отношениях с родителями. Их следовало установить много лет назад, но никогда не поздно. К сожалению, чем позже ты их устанавливаешь, тем больнее их соблюдать, но тем больше они помогут тебе исцелиться, когда ты их установишь. Хорошо? А теперь повторяй за мной. Границы — это грань между тем, что нормально, и тем, что не нормально.
— Границы — это грань между тем, что нормально, и тем, что не нормально, — повторяю я.
Она сияет.
— Отлично.
— Она хороша, — бормочет Рейф мне на ухо, и я сжимаю губы, чтобы сдержать улыбку.
— Я очень хороша, — лукаво отвечает Мэдди. — Границы важнее всего, когда речь заходит о том, чтобы не пытаться контролировать других людей. В этом отношении, если твой отец хочет быть чокнутым придурком со слишком ревностными религиозными взглядами, это его право. Понятно?
Я хмурюсь.
— Понятно.
— Но он, похоже, не способен установить здоровые границы, так что здесь тебе нужно поработать самостоятельно. Он не может использовать эти убеждения, чтобы влиять на тебя или на твой образ жизни или контролировать. — она начинает загибать пальцы. — Он не имеет права требовать, чтобы ты из кожи вон лезла, чтобы приспособиться к нему или его убеждениям. Он не имеет права навязывать их, как если бы это были неопровержимые факты и правила, а не субъективная или сомнительная догма. И он не должен перестать любить тебя из-за того, что ты отказываешься подчиняться. Да?
Я моргаю.
— Да. — ничего себе. Эта версия Мэдди могла бы править страной, если бы захотела. — Продолжай.
— Ты видишь, что отец не способен сам соблюдать ни одну из этих границ? Нужно провести черту на песке. Нужно набраться смелости и сказать ему, что это единственный способ наладить отношения. Ты говоришь ему, что будешь терпеть, а что нет, но не спрашиваешь его об этом. По сути, малышка, он большой хулиган, и никто никогда раньше не давал ему отпора, так что для него не существует никаких гребаных границ.
— У него есть какая-то законная и чертовски ошибочная вера в то, что ты и твоя мама — его подчиненные и что мы все еще существуем в этом долбаном патриархальном обществе, где все, что он говорит, выполняется. Это так не работает. Ты меня слышишь? Это. Не так. Работает. Кто-то должен зачитать ему акт неповиновения, и, боюсь, это выпадет на твою долю, красотка, потому что бедной Лорен так долго говорили, что она должна думать, что она, черт возьми, понятия не имеет, что у нее вообще есть какие-то права.
Она делает глубокий вдох.
— Я почти закончила. Еще кое-что. Он может продолжать верить в свою чушь. Но ты должна жить своей жизнью. И, самое главное, то, как он отреагирует на то, как ты живешь, зависит не от тебя. Ты понимаешь меня? Неважно, насколько он обижен или разочарован. Это его вина. Он большой мальчик. Ты не несёшь ответственности за его реакцию, и не твоя задача собирать осколки.
ГЛАВА 41
Белль
Каждая бомба правды, сорвавшаяся вчера с уст Мэдди, взорвалась с такой силой, что у меня просто крышу снесло.
Я провела большую часть дня, лежа с Рейфом. На диване. В ванной. И позже, когда почувствовала себя менее уязвимой, на массивной кушетке на его залитой солнцем террасе. Я пыталась осмыслить случившееся. Это действительно был переломный момент.
  
Мэдди рассказала о том, как рисовала линии на песке. Я невольно провела линию на песке вчера утром, когда папа обнаружил Рейфа. Они с Рейфом заставили меня увидеть в этом маленькую победу, хрупкое достижение, от которого я могла начать действовать, а не отступать от стыда и вины и всего того, что папа хотел, чтобы я чувствовала.
Сегодня, кажется, начинается новый день. К счастью, прошлой ночью я спала сном смертельно уставшей женщины. Вчера, перед тем как Мэдди ушла, они с Рейфом проводили меня в квартиру родителей. Я открыла замок отпечатком своего большого пальца, а затем Рейф тайком провел меня обратно наверх, пока Мэдди собирала все мои вещи.
Все, что осталось в моей комнате, — пустая кровать и примерно тридцать пять зубных наборов Four Seasons.
Мне написала мама. Я не была уверена, чего ожидать, но, наверное, должна была ожидать именно того, что и получила.
Дорогая, я вылетаю домой позже. Папа очень расстроен, но уверена, что если мы дадим ему время, он успокоится. Давайте поговорим завтра. Он очень хочет пригласить тебя на исповедь и попросить священника освятить квартиру, учитывая, что там произошло. Все будет хорошо. Ты знаешь, мы тебя очень любим, хх
Рейф чуть не швырнул мой телефон через всю комнату, но я не могу ее винить. Эта женщина более тридцати лет своей жизни ходила на цыпочках перед убеждениями, настроениями и приступами ярости моего отца.
Мэдди была права.
Если эта семья может восстановить хоть какое-то подобие отношений, то должны существовать четкие границы между тем, что нормально, а что нет.
И, похоже, я единственный член семьи, способный на это.
Чего Рейф и Мэдди не понимают до конца, потому что трудно осознать такой уровень религиозного экстремизма, если не сталкиваешься с этим на собственном опыте, так это того, к чему стремится папа во всем этом.
Я действительно не верю, что он осуждает меня просто так. Хотя из-за тех отвратительных обзывательств, которыми он кидался в меня вчера, легко прийти к такому выводу.
Нет, он судит меня сейчас, в этой жизни, потому что в ужасе от того, что, когда придет время, меня будут судить, сочтут ничтожеством и обрекут на вечное проклятие.
Подумайте об этом.
Папа верит в каждое слово Священного Писания. Он воплощает в себе тысячи догм, которыми его пичкали всю его жизнь. Он твердо верит, что, будучи католиками, мы в конце своего пребывания на земле столкнемся с раем, чистилищем или адом. Его семья — мама, Декс и я — самое дорогое, что есть в его жизни.
Из этого следует, что он сделает все, чтобы мы были в безопасности, не только в этой жизни, но и в следующей.
Из этого следует, что он хочет знать, что мы окажемся в безопасности на небесах, что Святой Петр не придерется к нам, когда мы достигнем жемчужных врат.
Из этого следует, что осознание того, что мы прокляты, причиняет человеку огромное горе и беспокойство.
Из этого следует, что он чувствует себя обязанным взять на себя бремя наших грехов, и я знаю, что он это делает. Я вполне ожидаю, что он провел большую часть прошлой ночи, горячо молясь за мою бессмертную душу, и у меня немного разрывается сердце, когда я узнаю, насколько полно он берет это бремя на себя.
И, наконец, из этого следует, что он сделает все, что в его силах, чтобы оказать на меня влияние и спасти от пути саморазрушения, на который я, похоже, упорно иду (каламбур).
Это яркий пример того, что цель оправдывает средства.
Если мне нельзя доверять в том, что я буду вести себя как примерная католичка, то его задача как любящего отца — вразумить меня. Вывести из тупика и вернуть на путь искупления.
Это единственное, чему я всегда удивлялась, когда речь заходила о папе. Смелость его убеждений. Он готов поставить под угрозу свои самые дорогие отношения ради высшей цели.