Раскрепощение (ЛП)

— Именно. Безопасность и свобода идут рука об руку. Ты не можешь расслабиться, если не чувствуешь себя в безопасности. Это лежит в основе всего, что мы делаем.
— Так почему же название «Алхимия»?
Я ухмыляюсь.
— Это придумала Джен. Но мы все согласились. Мы хотели чего-то сдержанного. Элегантного. «Клуб извращенного траха» не подходил.
Она снова хихикает, и моя улыбка становится шире.
— Чем больше исследований мы проводили, тем больше это название казалось идеальным. В нем есть вес. Предполагает множество возможностей, и нам это очень понравилось. Мы хотели, чтобы наши члены клуба чувствовали, что могут прийти одним человеком и уйти другим, что они прошли через нечто трансформационное. Что делали первые алхимики? Пытались превратить один материал в другой. Они смотрели на материю и не купились на идею о том, что ее судьба обязательно должна оставаться такой во веки веков. Мне хотелось бы думать, что мы применяем такой подход к людям. Алхимики пытались создать эликсир бессмертия. Почему бы нам не попытаться найти в жизни больший смысл, чем тот, который преподносит нам вежливое общество?
Я полностью завладел ее вниманием. Эти огромные тигриные глаза устремлены на меня, губы слегка приоткрыты. В одной руке она держит бокал с шампанским. Другой сжимает голое колено, на которое мне категорически запрещено смотреть.
Она выдыхает.
— Когда ты это так формулируешь, это действительно звучит довольно романтично.
Это заставляет меня издать довольный смешок.
— Не думаю, что кто-то назвал бы то, что происходит в «Алхимии», романтичным. Но то, что есть… трансцендентно. — я выдерживаю ее пристальный взгляд. — Потому что я знаю, что ты сама еще этого не знаешь, Белль, но поверь мне, когда я говорю тебе, что нет ничего более трансцендентного, чем по-настоящему отличный секс.
Ее взгляд. Вот он, тот самый. Это желание сражается со смущением, и в данный момент желание побеждает. Рискну предположить, что оно побеждает до такой степени, что она почти забывает, что должна чувствовать смущение.
Неа. Я ошибаюсь. Проклятье. Она резко опускает взгляд, отворачиваясь от меня.
— Белль.
Она поднимает взгляд.
— Тебе не нужно смущаться рядом со мной. Я все это видел, милая. И требуется серьезное мужество, чтобы делать то, что ты делаешь. Честно говоря, я впечатлен.
— Меня не смущает, что ты говоришь о сексе. — она теребит что-то на своей юбке. — Мне стыдно, что мне двадцать два, и мне нечего добавить к этому разговору. Это унизительно.
— Эй. Это не унизительно. Ты справляешься, помнишь? И нет ничего плохого в твоем возрасте и неопытности. Важно то, что ты движешься в своем собственном темпе. У тебя есть вся оставшаяся жизнь, чтобы наверстать упущенное, если захочешь.
Даже когда говорю ей это, у меня в ушах возникает странный шум. Позорная, патриархальная часть меня, которая не хочет, чтобы она освободилась. Часть меня, которая идет вразрез со всем, за что мы выступаем в «Алхимии», и все же часть, которую я не могу отрицать.
На что бы это было похоже, если бы она не решила открыться миру возможностей, которые она упускала, в самой свободной обстановке, которую мы только могли создать?
На что бы это было похоже, если бы она пошла другим путем? Встречалась с таким парнем, как я? Выбрала меня, чтобы показать ей, как все может измениться между нами?
Как два человека могут стать настоящими алхимиками, не имея ничего, кроме собственной плоти?
Я сглатываю.
Слава богу, что этим делом занимается Женевьева. Потому что она видела меня насквозь. И дело не во мне или моем желании поглотить Белль. Это о Белль и пробуждении ее желаний способом, который выходит далеко за рамки моего понимания.
Последнее, что ей нужно, — вырваться из лап своего долбанутого отца прямо в контролирующие руки другого мужчины, который хочет ее всю для себя.
Такого мужчины, как я.
— Тогда как тебе пришло в голову название «Раскрепощение»? — тихо спрашивает она.
Я отгоняю свой инстинкт превратиться в пещерного человека вокруг этой женщины и обдумываю её вопрос.
  
— Каллум предложил «Растление», — вспоминаю я с усмешкой.
— О нет! — она отшатывается. — Это ужасно.
— Серьезно. — я делаю приличный глоток шампанского. — Он очень извращенный ублюдок.
— Это как… «Опасные Связи». Я этого не выношу.
— Точно. В этом тоже чувствовалось покровительство и ни капельки не жутковато.
Она смеется.
— Определенно жутковато.
— Но, знаешь, он также предложил «Свежее Мясо».
Она вздрагивает.
— Черт возьми. Надеюсь, он пошутил.
— Почти уверен, что так и было. Ему нравится нести чушь, но под всем этим он хороший парень. Предложение Зака было «Исследование» или что-то столь же отстойное. Вот почему мы ограничиваем его только электронными таблицами. Моим предложением было «Осквернение». — я по-волчьи улыбаюсь, и она практически выплевывает свой напиток.
— Боже мой, — произносит она сквозь пальцы.
— Немного агрессивно?
Она наклоняет голову, размышляя.
— Это горячо.
— Горячо? — теперь моя очередь практически подавиться. Что, собственно, за хрень?
— Да. На самом деле, это то, чего хочет каждая девственница. Верно? Быть оскверненной. Это предел мечтаний. Особенно для тех из нас, кто католик и запутался.
Боже мой.
Я думал, что эта девушка закончила меня удивлять.
Явно нет.
— Но это немного прямолинейно, — беспечно продолжает она. — И да, полагаю, это может отпугнуть некоторых потенциальных участников.
Я прихожу в себя, но меня шатает.
— Да. Так что, наша брендинговая компания придумала «Раскрепощение», и нам всем понравилось. Опять же, это стильно. Сдержанно. И сам акт кажется благородным. Положительным. К тому же естественным. Когда цветок раскрывает свои лепестки и демонстрирует всю свою красоту, это неизбежный акт природы и чудесная вещь. Такова его судьба, и это то, что мы должны отмечать. А не ограничивать.
Она мечтательно улыбается.
— Мне это нравится. Великолепное слово. Я никогда по-настоящему не задумывалась об этом.
И наоборот, перспектива занять место в первом ряду при виде чуда, которое заключается в том, чтобы увидеть, как Белина Скотт раскроется, увидеть, как ее разум и тело открываются чистой силе всей мощи, которой они обладают, — это то, о чем я не могу перестать думать.
Ни на секунду.
ГЛАВА 12
Белль
— Перестань ерзать. Ты выглядишь великолепно. — Мэдди легонько хлопает меня по руке.
Я выдыхаю.
— Ты только что процитировала Ричарда Гира, разговаривавшего с Джулией Робертс, когда она была в том красном платье?
— Не знаю. Возможно, я перефразировала его. «Красотка» всегда где-то на поверхности моего сознания. В любом случае, ты — полная противоположность шлюхи. По крайней мере, сейчас. — она смотрит на воображаемые часы. — Но через пару часов? Что ж, это будет другая история.
— Заткнись.
— Видишь? Ты даже не можешь послать меня нахуй, как сделал бы нормальный человек. Ты самая чистая их тех, кого я знаю, Белль Скотт.
— Ненадолго, — бормочу я, когда мы вручаем тяжелые приглашения с позолоченными краями, на которых выбита уже знакомая буква «А», бесстрастному швейцару.
Переступить блестящий медный порог «Алхимии» кажется символичным. Даже пророческим.
Боже, помоги мне.
Сегодня тот самый вечер, и я так нервничаю, что едва могу проглотить куриный салат. В «Алхимии», по-видимому, есть лимит на два напитка для тех, кто собирается покинуть барную зону, так что я уже выпила бокал вина дома. Мэдди — моя назначенная моральная поддержка на эту ночь. Женевьева предложила мне взять с собой «плюс один», и я бесконечно благодарна ей за это, потому что не уверена, что справилась бы с этим в одиночку.
Несмотря на ворчание Мэдди, я снова разглаживаю ладонями платье, пока мы пересекаем просторный вестибюль. Здесь потрясающе пахнет Diptyque Baies. Культовые свечи горят в огромных черных горшках, обрамленных массивными волновыми фонарями, которые окружают нас, когда мы идем, черно-белый пол отражает хром и пламя.