Большой Дом (СИ)

— А если необыкновенный?— поинтересовалась мама.
— Я же сказал, что билетов с котами мы не продаём.
— Так,— разозлилась мама,— ещё одно упоминание кота сегодня, и я за себя не ручаюсь!
— И что вы, простите, в таком случае сделаете?— поинтересовался начальник вокзала.
В этот момент все ножницы на стенах развели лезвия на пару миллиметров. Звук был такой, будто кто-то по огромной косе оселком провёл. 
  
— Дядя Фёдор здесь был,— грустно сказал папа,— иначе мы бы просто не нашли эту комнату. И теперь нас отсюда, боюсь, так просто не выпустят. 
— Заметьте, гражданка, какой сообразительный у вас супруг!
С этими словами И.И.Ткачёв сплёл из своих ниток такую фигуру, которая точно не могла держаться на одних только его пальцах.
— Ага,— нахмурилась мама и сумочку свою поудобнее перехватила,— гений, дивной красоты. В общем, кто бы ты ни был, говори, куда уехал мой сын, или…
Тут в комнате померк свет. Солнце за окном превратилось в огромный тусклый багровый шар.
Ножницы на стенах принялись кромсать воздух.
Человек за столом уже больше человеком не притворялся. Все его членистые мохнатые лапищи поднялись вверх и развернулись остриями к посетителям.
— Или что?— спросил он.
Папа рта не успел открыть, как что-то мясисто хрустнуло в воздухе и брызнуло ему на лицо.
А потом солнце разгорелось с прежней силой. 
Начальник вокзала сидел в кресле, за столом. И очень старался не дышать. Потому что на столешнице стояла, припав на одно колено, мама. В руке её сверкало заточенное навершие флагштока с серпом и молотом, насаженное на рукоять из берцовой кости. Острием оно упиралось И.И.Ткачёву в горло.
— Или всё.— ответила мама своим материнским голосом.
Когда таким голосом говорят «иди спать» — то спать укладывается весь дом, низколетящие птицы и проходящий мимо милицейский патруль.
А на полу дёргалась, как будто её током били, огромная паучья лапа.
— Однако, гражданка, вы бы сразу сказали, что у вас железные аргументы. Это ведь и есть тот самый «скальпель» из кремлёвской звезды, правда? Поразительно люди перевирают простейшие вещи, просто поразительно.
— Говори по существу,— приказала мама.
И на самую малость своё оружие сдвинула вперёд.
— Гражданочка, — попытался отстраниться начальник вокзала, но кресло ему помешало,— я исключительно из уважения. Мальчик ваш билет брал. Но, как вы могли уже сами догадаться… не совсем обыкновенный. Тут ведь вот какое дело. Не все маршруты предназначены… для людей… в том смысле, что не все они работают в оба конца.
— Что с моим сыном?— спросила мама. Если бы ледниковый период владел человеческой речью, он звучал бы именно так.
— Подождите, подождите, пожалуйста,— нервно сглотнул человек в кресле,— я не договорил. Люди иногда теряются на маршрутах, да, это… оговоренная плата. Но ваш мальчик, ваш мальчик попросил себе действительно особенный билет. Дело в том, что этого маршрута не должно было быть. Вообще. Никогда. Деревня была закрыта для посещения. Решение оттуда…
Начальник автовокзала глазами скосился куда-то наверх.
— Наше «оттуда», или ваше?— уточнил папа.
— Ваше. Но такое ваше, что лучше было бы наше. Там есть деревушка. О ней приказали забыть. Всем. Даже мне. Я теперь не знаю, как она называется. Я бы даже не вспомнил никогда, если бы не мальчик. А он знал. Он дал… число.
Мама спустилась со стола, но нож всё ещё держала остриём к начальнику вокзала.
— Он мог назвать его случайно?
— Он назвал енохианское число населённого пункта. Его нельзя угадать. Его даже назвать-то было нельзя — его же запретили, вместе с маршрутом и деревней. Но он назвал. Не знаю, как. И… таков распорядок… Мы не могли не продать билет. Нам самим пришлось пожертвовать водителем и автобусом, поймите меня правильно.
Мамины глаза загорелись как доменные печи. Она зарычала:
— Кот!
— Прошу вас учесть, гражданка,— залебезил начальник вокзала,— оное животное было помянуто лично вами, я молчал.
Мама сделала глубокий вдох. Медленно выдохнула. Посмотрела на хозяина кабинета. Очень внимательно.
— А теперь ты мне скажешь, что это за кот… Чья скотина увела моего ребёнка?
— Ну это же очевидно… Это кот Ивана Трофимовича Сёмина. Но я бы на вашем месте задал другой вопрос: зачем коту ныне покойного профессора кафедры промышленной демонологии понадобился ваш сын?
  
10. Шарик идёт в лес
 
Дядя Фёдор и кот в доме жили. А Шарик всё по участку бегал или в будке сидел. И ночевал там. Он в дом только пообедать приходил или так, в гости. И вот однажды сидит он в своей будке и думает, что давненько он на охоту не ходил.
Очень уж псу грустно было. Мальчик с котом умные книги читали и построения делали и вроде как совсем он им был не нужен. И от этого Шарик начинал на них злиться. И по ночам снилось ему, как он ломает Матроскину хребет, и перегрызает дяде Фёдору горло.
Когда Шарик просыпался, ему от этого очень стыдно было. И ещё он боялся, что в один прекрасный день он и в самом деле своим товарищам навредит. 
Поэтому он решил, что лучше он навредит кому-нибудь промысловому. Чтобы его потом можно было зажарить и съесть.
Дядя Фёдор его отговаривал, очень уж в окрестностях деревни неспокойно стало. И кот отговаривал, но как-то неохотно. 
А Шарик сказал, что ему инстинкты покоя не дают, вот прям спать не может, как хочет по лесу за какой-нибудь зверюшкой побегать.
Хотя, по правде, его инстинкты требовали выстроить кого-нибудь в колонну. И так потом колонной и вести на Колыму.
Слово за слово — отпросился Шарик.
В лесу как-то сразу ему стало неуютно. Неправильный это был лес: в правильном лесу были и следы, и тропки, и звуки, и запахи. А здесь как будто кто-то натыкал деревьев с кустами, а живых существ завезти забыл. 
С опушки лес был правильный, знакомый. Шарик в него много раз бегал и ловил всякую мелкую дичь. А внутри было что-то другое. Оно натянуло на себя шкуру леса и притворялось им.
Неправильный лес пах смоляной ямой.
Шарик, впрочем, был пёс упорный. Он пришёл за добычей и без добычи уходить не собирался.
Вот только где её тут возьмёшь, эту добычу?
— Не лес,— проворчал пёс,— а сплошная деконструкция… то есть, эта… декорация.
И только он так сказал, как увидел зайца. Заяц был большой, жирный, с наглой мордой. Издалека было видно, что шкура у него лоснилась. И ещё этот заяц смотрел прямо на Шарика и как бы говорил:
«А ну попробуй, поймай меня!»
Шарик, конечно, попробовал.
В два прыжка он пересёк поляну, да только зайца и след простыл. Вот только-только сидел на пеньке и ухмылялся, а вот его уже и нет.
Разозлился Шарик. А потом вдохнул, выдохнул, и подумал: не мог же косой взять и раствориться в чистом воздухе. Присмотрелся внимательно: и точно, есть след. 
Пошёл пёс по следу. Вроде бы и шёл недолго, а на следующую полянку вышел когда солнце уже скрылось и все деревья вокруг казались красными.
Заяц на середине этой полянке сидел и ждал. А как Шарика увидел — так опять рванулся наутёк, только кусты шелестнули.
И снова Шарик пошёл по следу.
Только сейчас он заметил, что его собственные лапы проваливаются в землю, будто он по болоту идёт. А следы его заполняла чёрная жижа. И по этой жиже иногда рябь пробегала — только не кольцами, как на воде, а конусами. Такими как детские художники иногда колючки у ёжика рисуют.
На следующей поляне Шарик с зайцем столкнулся нос к носу.
Заяц был огромный — вдвое выше пса. Шкура у него была вместо шерсти покрыта стальными иголками. Над поляной стояла полная луна. В свете луны иголки блестели. А ещё по ним волны шли, как будто по пшеничному полю в сильный ветер.
  
Глаза у зайца были самые что ни на есть чёрные. И по ним такая же рябь бежала, как по лужицам в лесу.
Заяц шагнул вперёд.
А что ещё заяц сделал, Шарик уже не видел, потому что он бежал по лесу, не разбирая дороги, лишь бы от этого зайца подальше.