Большой Дом (СИ)

Тут дядя Фёдор схитрил чутка и уши прикрыл понарошку. А Шарик выдал такое, чего мальчик слышал один раз в своей жизни. Он всё-таки в приличной семье рос, можно даже сказать, в интеллигентной. А вот когда соседи холодильник на этаж поднимали, тогда дядя Фёдор и наслушался. Особенно, когда брат соседа этот холодильник уронил сначала себе на ногу, а потом с лестницы. Но до того, что сейчас Шарик исполнял, им было как первогодке музыкальной школы до выпускника консерватории.
  
Невидимые совы сразу решили, что лучше им бегать где-нибудь на специальном совином стадионе, и в лесу опять стало спокойно — птицы запели, насекомые всякие закружились.
— Переодевайся обратно,— разрешил кот,— он теперь не скоро вернётся.
И Шарика похвалил. Дядя Фёдор удивился. Его за такие слова обычно ругали. Но, ещё он подумал, что тут, наверное, всё дело в исполнительском мастерстве. А о том, кто такой «он», спросить забыл.
Вскоре они вышли на поляну с холмом. Странное это было место. Как будто его сняли на плёнку шосткинского объединения «Свема». Но делать нечего: достал мальчик лопату и начал копать. А пёс и кот уселись рядом на камушке.
— Может нам тут построение сделать?— предлагает пёс.
— Ты его закончить не успеешь. Это ж не круг осиновой палкой прочертить. Точность нужна. А пока ты всё наметишь, как раз за тобой и придут.
— Кто придёт?— спрашивает дядя Фёдор.
— А кто бы ни пришёл… построение-то всё равно не закрыто.
И тут у дяди Фёдора лопата как звякнет обо что-то — а это сундук окованный. А в нём всякие сокровища и монеты старинные. И камни драгоценные.
— Бери,— говорит Матроскин,— одну монету.
— Только одну?— удивляется мальчик.
— Нам хватит одной,— кивает кот,— выбирай.
Смотрит дядя Фёдор на монеты — одна другой краше. И только на самом верху лежит старая, потёртая, с женской головой и, почему-то, с биркой наклеенной. А на бирке цифры: 1289. Решил мальчик её взять.
— Замечательно,— говорит Матроскин,— а теперь клади вместо неё свой рубль.
Жалко было дяде Фёдору рубль, но ничего не поделаешь, положил.
Закрыли они сундук и пошли домой.
И сами не заметили, как начало смеркаться. И почти уже они к опушке подошли, как снова вокруг них зашумело, пуще прежнего.
— Мне опять раздеваться?— спрашивает мальчик кота.
— Поздно,— отвечает Шарик шёпотом. И вперёд смотрит.
А глаза у пса такие, словно от плюшевой игрушки.
Повернулся дядя Фёдор туда, куда Шарик смотрел и сам остолбенел.
Стоит перед ними не то куст, не то дерево, не то морда страшная с распахнутой пастью.
Вроде и маленький, а посмотришь так распахнулась эта пасть от горизонта до горизонта и ничего кроме пасти не видать.
— Кто мои сокровища потревожил? — зарычала пасть.
— Мы только посмотреть,— пропищал дядя Фёдор, и сам своих слов испугался.
— Врёте! — из пасти заревело так, словно там соревнования по пылесосному спорту шли.
— Мы ничего не брали,— выступил вперёд Матроскин.
— Врёте! — ещё громче заревело.
— А ты пересчитай,— предложил кот.
Грохнуло, хлопнуло, вздрогнуло всё вокруг так что кладоискатели с ног попадали. А когда они поднялись, никакой морды перед ними не было.
— А теперь что?— спросил дядя Фёдор.
Кот только плечами пожал. На бегу. Потому что они все бежали очень-очень быстро.
  
5. Покупка
 
Папа с мамой очень горевали, что дядя Фёдор пропал.
— Это ты виноват, — говорила мама. — Всё ему разрешаешь, он и избаловался.
— Просто он зверей любит, — объяснял папа. — Вот и ушёл с котом.
— А ты бы его к Ремеслу приучал. Объяснил бы какие построения простые, чтобы ребёнок был при деле.
Но папа не согласен:
— Построения он и без нашей помощи как-то освоил. Я тут на крышу ходил… Если бы наш мальчик закончил, нам бы телемастера дали Большую Транзисторную Медаль, за помощь в перевыполнении годового плана. За неделю. Ему товарищ нужен…
— Не знаю, что ему там нужно! — говорит мама. — Только все дети как дети — сидят себе в углу и из желудей человечков делают. Посмотришь, и сердце радуется.
— Это обычные дети человечков сделают. А наш или голема слепит, или вольт. И я даже не знаю, что хуже. Надо, чтобы в доме и собаки были, и кошки, и приятелей целый мешок.
— Нет,— твёрдо ответила мама,— тогда приятели пропадать начнут. А я в нашем доме человеческих жертвоприношений не потерплю.
И по ней было сразу видно: не потерпит.
— И вообще,— продолжает мама,— ты мне свои глупости не говори. Нам сейчас в первую очередь мальчика надо разыскать. И я даже догадываюсь, как мы это сделаем!
А дядя Фёдор ничего этого не знал. Он в деревне жил. Он на другое утро спрашивает у кота:
— Слушай, кот, как ты раньше жил?
Кот говорит:
— А то ты не знаешь? Я больше так не хочу. Я хочу субъектность иметь.
А пёс добавляет.
— Вот-вот! А то у меня всё больше объедкность получалась! Я тоже так больше не хочу!
— И я так больше не хочу,— говорит дядя Фёдор,— Мы теперь по-другому будем жить. Мы будем жить счастливо. Вот, что нам нужно для счастья?
— Корова нужна,— подсказывает Матроскин,— как и договаривались.
— Ну и хорошо! Купим себе корову!
Кот подумал и сказал:
— А где же мы её тут купим? Ты вот видел где-нибудь в округе магазины с коровами?
— Да я тут и без коров магазинов не видел,— соглашается дядя Фёдор,— Может по почте выпишем?
— Нет,— говорит Шарик,— по почте заказывать — это не дело. Закажешь корову, а приедет отбивная из говядины. Или вообще потеряют её где-нибудь.
Кот ещё немного подумал и предложил:
— А знаете что? Место тут особенное, значит и корову надо покупать особенным образом.
— Это каким?— удивился дядя Фёдор.
— Эх, городской…— протянул Шарик,— даже я знаю. Нам надо в полночь на перекрёсток выйти, там и будет наш продавец.
Дядя Фёдор на кота посмотрел. А кот кивнул.
И счастья на его морде не было ни капельки.
Дождались они вечера и пошли подходящий перекрёсток искать. Ночь безлунная, только звёзды наливные перемигиваются и Млечный Путь от горизонта до горизонта. Самую чуточку белеет дорога. И вокруг — тишина. Только слышно как под ногами песок с камнями хрустит.
Долго ли шли — уже и не разобрать. Да только вышли наконец на перекрёсток посреди чистого поля. И стоит на том перекрёстке фонарный столб и лампочка на нём тускло-тускло светится.
— Ну вот,— сказал Матроскин,— теперь ждать будем.
Стали они ждать. И когда уже дядя Фёдор подумал, что опоздали они, и никто не придёт, фонарь моргнул и погас совсем.
А вдалеке зажёгся другой, ярче этого.
— Может домой пойдём? — предложил мальчик.
— Не получится,— сказал кот,— ты посмотри.
А перекрёстка уже нет. Одна лишь дорога осталась, к новому фонарю.
Чистое поле вокруг. А в поле трава шевелится, будто от ветра. Вот только ветра нет.
Делать нечего, пошли к следующему фонарю. Вышли к нему на такой же перекрёсток. И снова фонарь погас. И следующий зажёгся. И так они шли от перекрёстка к перекрёстку. Молча. Только у Шарика зубы стучали.
Наконец вышли они на очередной перекрёсток и свет на нём не погас. А вместо этого они услышали, будто бы кто-то огромные мешки с песком переставляет.
Шурх. Хлоп. Шурх. Хлоп.
И лампочка подрагивает, как будто из неё электричество сосут.
Шурх. Потемнела. Хлоп. Посветлела.
Шурх. Хлоп.
Тут уже и Матроскин задрожал. Хвост по земле узоры пишет, лапы ходуном ходят. А дядя Фёдор не задрожал. Он вообще забыл как шевелиться и дышал через раз.
Шурх. Хлоп.
Шурх. Потемнело всё кругом.
Хлоп. На краю светлого пятна от фонаря появилась как будто куча земли.
  
Шурх. Потемнело.
Хлоп. Куча земли выше дяди Фёдора.
Шурх.Хлоп.
И не просто куча земли — стоит перед ними огромная баба. Вся земляная. Песок осыпается. Руки-коренья в земле и камнях. Лицо — словно ком проросшей картошки. Синеватые ростки-червяки шевелятся. Запах от неё такой, какой в подвале бывает, если в тот подвал много лет не заглядывать.