"Фантастика 2024-6". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— Опять начал притчами изъясняться, — улыбнулась Лена. — Ты как, надолго планируешь тут поселиться?
— Пока не надоест.
— А как же познание, власть, приключения?…
Я безразлично махнул рукой.
— Наплевать, — сказал я. — Когда-нибудь мне наверняка надоест тихая жизнь в маленьком личном раю, но пока я хочу насладиться ей настолько, насколько возможно. И я приглашаю тебя разделить мое наслаждение.
— А потом? — спросила Лена. — Что будет потом?
— Не знаю, — сказал я. — До этого «потом» еще надо дожить. Возможно, никакого «потом» и не будет. Головастик говорила, что ушедшие обычно не возвращаются.
Лена вдруг зябко поежилась.
— Значит, мы ушедшие, — протянула она, не то спрашивая, не то утверждая. — Никогда не думала, что это случится так быстро.
— Хочешь вернуться в большой мир? — спросил я. — Поучаствовать в интригах и ссорах бессмертных?
— Не хочу, — решительно ответила Лена. — Пока мне не надоест наслаждение, которое ты предлагаешь — нет. А это действительно твой личный рай?
— Конечно, — ответил я. — Разве ты еще не поняла? Любой новый мир — всегда личный рай того, кто его открывает. Для Головастика рай — мир ничем не ограниченной боевой магии, для Четырехглазого — большое пустое пространство, где можно медитировать и ничто тебя не отвлекает, для Бомжа… ну, ты сама видела.
— А для тебя? — спросила Лена.
— Не знаю, — пожал я плечами. — Поживем, увидим. Если ты не против, конечно.
— Я не против, — сказала Лена.
Она пытливо посмотрела на меня и вдруг спросила:
— Те красивые слова про любовь, которые ты говорил, им тебя Головастик научила?
Я замялся, не зная, что ответить.
— Ну… — наконец выдавил я из себя, — да, Головастик. Но это не важно. Головастик говорит, что для очень многих слов нет разницы между словом и действием. Если много раз повторять «я тебя люблю», то рано или поздно обязательно полюбишь. Многие говорят, что любовь приходит сама собой, ее сравнивают с ударом грома, с какими-то еще стихийными бедствиями, но по-моему, она приходит только тогда, когда ты сам позволяешь себе попасть под стихийное бедствие.
— А ты хочешь этого? — спросила Лена.
— Очень хочу, — ответил я. — А ты?
Лена улыбнулась.
— Конечно, — сказала она. — Разве ты еще не понял?
Я пожал плечами.
— Теперь понял, — сказал я.
Некоторое время мы лежали молча, потом Лена вдруг хихикнула.
— Как-то глупо получается, — сказала она. — Лежат двое влюбленных и говорят друг другу: «Давай влюбимся?» «Давай!» Бред какой-то.
— Что поделать, — сказал я. — Наш друг Павел не зря говорил, что во многих знаниях много печали. Хорошо быть маленьким и глупым — тогда можно верить, что все в мире происходит само собой, а от тебя не зависит ничего и тогда жить становится немного страшно, зато очень спокойно. Дергайся, не дергайся, все равно ничего не изменишь. А вот когда ты большой, сильный и умный, вот тогда ты понимаешь, что жизнь — это не только приключение, но и ответственность.
— А если ты не хочешь ответственности, — продолжила Лена, — ты придумываешь себе рай и уходишь в него. Прощай, жестокий мир…
— По-моему, лучше так, чем оставаться в нем и делать его еще более жестоким.
— Это твой выбор, — пожала плечами Лена. — Не знаю, правильный он или нет, но я его разделяю. Потому что я тоже прячусь, только не в свой рай, а в твой. Спрятаться в личный рай любимого человека — тоже способ уйти из жестокого мира.
— Ты действительно любишь меня? — спросил я. — Или ты говоришь так, чтобы помочь себе полюбить?
— Какая разница? — улыбнулась Лена. — Воспринимай мои слова как хочешь. Правда в глазах смотрящего.
— Это точно, — сказал я. — Правда всегда в глазах смотрящего. И знаешь что? Я постараюсь смотреть на тебя правильно. И не только на тебя. Не могу обещать, что так будет всегда, но я постараюсь, чтобы было так.
— Хорошо, — сказала Лена. — Ну что, пойдем, осмотрим наше убежище?
— Пойдем, — сказал я.
И мы пошли вдоль берега на восток, прочь от заходящего солнца. Наши тени расстилались впереди, длинные, как дороги, и по этим нарисованным дорогам мы шли. Куда? Пока не знаю. Но я верю, что впереди все будет хорошо. Потому что я буду стараться смотреть на мир правильно. Я буду очень стараться.
Вадим Проскурин
Звездная сеть
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ЗЕМЛЯ — ТРИЛАР — ВУДСТОК
1
Этот тип не понравился мне с самого начала. Я сидел в машине, запирал мультилок и рассеянно наблюдал через тонированное окно, как Танька, моя соседка по лестничной клетке, неспешно извлекает из сумочки связку ключей и так же неспешно вертит ее в руках, отыскивая таблетку touch memory, отпирающую замок на двери подъезда. Как раз в тот момент и нарисовался этот тип.
Это был молодой человек, на вид чуть старше двадцати, высокий, белобрысый и очень румяный. Последнее, скорее всего, объяснялось жестоким морозом, который стоял в Москве уже третий день. Молодой человек был одет в пуховик китайского производства, затертый до полной неузнаваемости изначального цвета. Это привлекло мое внимание — жители нашего дома так не одеваются, да и те, кто приходят к ним в гости, тоже обычно так не одеваются.
Я живу в кирпичном сталинском доме недалеко от метро «Ленинский проспект». Этот дом нельзя назвать элитным, но самая маленькая квартира здесь стоит шестизначную сумму в долларах, двор огорожен высоким металлическим забором, а у ворот размещается пост охраны. Во дворе нет ни одной ракушки, а на стоянке доминируют недорогие иномарки, хотя и «девятки» тоже встречаются. Есть даже одна «копейка», так заляпанная мовилем по всему кузову, что трудно сразу определить, какого цвета она была в молодости. Она принадлежит Ивану Сергеевичу с седьмого этажа, он на ней ездит в многоэтажный гараж в соседнем квартале, где стоит его «хаммер». Однажды весной мы пили с ним пиво на лавочке у подъезда, я возвращался домой, а он сидел на лавочке, рядом с ним стоял ящик «хольстена», он предложил мне поучаствовать, а я не отказался. У него были какие-то неприятности то ли в бизнесе, то ли в личной жизни, и он заливал пивом душевные раны. К тому времени, когда ящик опустошился, раны успешно залечились. Мы душевно посидели, он рассказал несколько забавных баек, например, как предпоследней зимой ехал он в гараж, а его нагло подрезала пятерка БМВ, он забыл, что едет на «копейке», озверел, подрезал «бумера», вытряхнул оттуда водителя и начистил ему бубен, как он сам выразился. Иван Сергеевич — очень большой мужчина, а в молодости серьезно занимался боксом. Он сказал, что когда экзекуция закончилась, на дороге образовалась мини — пробка, водители в телячьем восторге наблюдали за расправой над наглецом, а виновник торжества был в шоке. Иван Сергеевич говорил, у него был такой взгляд, как будто мир перевернулся.
Но я отвлекся. Вся длинная речь, которую я только что произнес, сводится к одному — молодые люди бомжеватого вида редко заходят в наш двор. А те, кто заходят, в пятнадцатиградусный мороз прикрывают голову если не шапкой, так хотя бы капюшоном, и не превращают свои уши в два пунцовых лопуха. Пьяный он, что ли? Или обдолбанный?
Танька отыскала — таки touch memory и открыла подъезд. Все то время, пока она возилась с ключами, хмырь топтался сзади и делал вид, что никуда не спешит, а просто стоит на морозе без шапки и думает о вечном. Но как только Танька вошла в подъезд, он последовал за ней. Напоследок он обвел двор тревожным взглядом и это мне совсем не понравилось. Уж не маньяк ли?
Я вылез из машины, щелкнул центральным замком и вошел в подъезд. Танька и хмырь как раз заканчивали грузиться в лифт. Лифт у нас старый, сталинский, двери открываются и закрываются вручную, так что погрузка в него занимает немалое время. Обычно я не жду лифта, я давно убедился, что взбежать по лестнице на четвертый этаж быстрее и полезнее для организма. Конечно, если у тебя в руках что-то тяжелое, альтернативы лифту нет, но сейчас у меня на плече болталась легкая сумка, почти что барсетка, а в руках вообще ничего не было.