"Фантастика 2024-6". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Сам не понимаю, зачем я это спросил, я ведь и так знаю, что ответит Четырехглазый. И он не обманул мои ожидания.
— Смысла нет, — сказал он. — Жизнь лишена смысла. Ни деньги, ни власть, ни любовь, ни даже самадхи или сатори не привносят в жизнь ничего существенного. Даже нирвана не придает жизни смысла. Жизнь такова, какова она есть, и нет большой разницы между твоей или моей жизнью и жизнью таракана или червя. Мы просто живем и в этом есть наше дао.
— Тогда зачем ты меня учишь? — спросил я.
— Это тоже дао. Ты пришел похвалиться успехами и рассказать про Бомжа?
— Ты всегда все знаешь заранее, — вздохнул я.
Четырехглазый кивнул и умолк.
— Ты знаешь, куда ведет дао? — спросил я.
Четырехглазый издевательски хмыкнул и я поспешно уточнил вопрос:
— Я имею ввиду дао Бомжа. Что он задумал? Что он будет делать? Чем это грозит? Что будет с нашим миром?
Четырехглазый ответил на мои вопросы в порядке поступления:
— Он задумал установить на Земле новый справедливый порядок. Он будет делать из Павла нового пророка, подобного Иисусу. По-моему, это ничем не грозит. С нашим миром не произойдет ничего существенного. По-моему.
— Ты уверен? — спросил я. — Если рай, открытый Бомжом, станет настоящим раем, если там начнут оживать праведники, если они начнут появляться на Земле и если каждый человек будет твердо знать, что рай и ад действительно существуют…
— Они существуют, — перебил меня Четырехглазый. — В каждой душе существует свой рай и свой ад. Об этом знают все, но мало кто признается даже самому себе в этом знании. Чтобы ничто не мешало человеку сделать свой выбор в пользу ада.
— Это не то, — возразил я. — Одно дело — какой-то абстрактный ад в собственной душе и совсем другое дело — реальные посмертные страдания в реальном кипящем котле.
— После смерти нет страданий, — заявил Четырехглазый. — Даже если Бомж откроет врата в ад, страдающие грешники не будут мертвыми. Мертвые не страдают.
— Знаю, — кивнул я. — Апостол Павел, проповедующий в Штатах — совсем не тот апостол, который проповедовал в Палестине. Но кто сможет отличить одного апостола от другого? Только трое — Бомж, Головастик и ты. Так что двух Павлов, по-моему, вполне можно считать одним и тем же человеком.
— Ты не прав, — покачал головой Четырехглазый. — Но многие будут думать так же, как ты. А в другом ты прав, картина адских страданий действительно напугает до полусмерти всех, кто ее увидит воочию. Но сколько людей лично побывают в аду? Не думаю, что Бомж устроит вторжение на Землю целой орды живых мертвецов. Я уверен, Бомж ограничится точечным воздействием, доступ к чудесам будут иметь только избранные. А если все будет так, то не следует рассчитывать на большие потрясения.
— Ты уверен в своих словах? — спросил я.
— Я могу ошибаться.
— Но ты считаешь, что на Земле не происходит ничего важного?
— На Земле никогда не происходит ничего важного. Все суета.
— А тот конец света, что Бомж чуть не устроил зимой?
— Но он же не состоялся. Значит, в нем тоже не было ничего важного. Это тоже часть суеты.
— А если бы он состоялся?
Четырехглазый улыбнулся и сказал:
— Тогда мы бы с тобой не разговаривали.
Я вспылил.
— Тебе легко улыбаться и шутить! — воскликнул я. — Сколько ты живешь на Земле? Две тысячи лет, три, сколько? Неудивительно, что тебе все надоело! А я только-только начал жить, я еще…
— Не успел набраться мудрости, — продолжил Четырехглазый мои слова. — Есть время для всего: время собирать камни и время разбрасывать камни…
— Бомжа цитируешь, — заметил я.
— Это не его слова, — улыбнулся Четырехглазый. — Это сказал один из пророков. Но даже если бы эти слова сказал Бомж, я бы все равно повторил их. Мудрость остается мудростью, даже если она произнесена врагом.
— Ты считаешь Бомжа врагом?
— Ты считаешь, не я, — уточнил Четырехглазый. — У меня давно нет врагов и знаешь, почему? Потому что мудрецы не враждуют. Скоро и у тебя не останется настоящих врагов.
— Я еще не мудрец, — сказал я, — но…
— Это не повод для гордости, — перебил меня Четырехглазый. — Ты вступил на путь мудрости, но ты не готов принять его всем сердцем и в этом корень всех твоих проблем. Ты обрел силу, но воспринимаешь ее не как побочный эффект самосовершенствования, а как инструмент для изменения мира. Ты еще не понял, что начинать надо с себя.
 
— Начинать надо с того, что мир стоит на краю гибели, — заявил я.
— Миру не грозит гибель, — покачал головой Четырехглазый. — Изменение — не гибель.
— Павел говорил так о смерти, — заметил я. — Не умрем, но изменимся.
— Ты не понял, что он имел ввиду, — вздохнул Четырехглазый. — Ты поймешь это только со временем.
— Значит, ты отказываешь нам в помощи?
— Тебе не нужна помощь, а Головастику — тем более. Запомни одно — как бы ни повернулись события, они в любом случае принесут тебе жизненный опыт. Я дам только один совет — что бы с тобой ни происходило, используй это, чтобы стать мудрее. И не бойся проиграть, потому что жизнь — не шахматы, в шахматах если выигрывает один игрок, то второй проигрывает, а в жизни обычно выигрывают или проигрывают все вместе. Помни об этом.
В следующую секунду я стоял на краю обрыва, далеко внизу под моими ногами бушевала Брахмапутра, а я смотрел на пенящийся поток и не видел его. Как обычно бывает после визитов к Четырехглазому, душа пребывала в полнейшем смятении. Помнится, Четырехглазый однажды говорил, что когда ты тренируешь мышцы, они болят, и когда тренируешь душу, она тоже болит. А потом он долго распинался, что между душой и телом гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд…
Я плюнул вниз с обрыва и наблюдал за плевком до тех пор, пока он не стал неразличим. А потом я отправился к Головастику поделиться с ней результатами встречи с Четырехглазым. Как говорится, отрицательный результат — тоже результат.
  
8
 
Павел нанес третий визит в хоспис, на этот раз в Вашингтоне, после чего залег на дно. Головастик сказала, что она догадывается, в чем тут дело, и что если она не ошибается, то скоро она встретится с Бомжом лицом к лицу и постарается в конце концов разрулить конфликт. Я предложил свои услуги, но она отказалась наотрез.
— Ты еще недостаточно силен, — заявила Головастик. — Бомж разотрет тебя в порошок одной левой.
— В прошлый раз не растер, — заметил я.
— В прошлый раз с тобой была я, — сказала Головастик. — А в этот раз я не хочу тратить силы на твою защиту, лучше я буду делом заниматься.
— Как знаешь. А в чем оно будет заключаться, это твое дело?
— Не скажу, — отрезала Головастик. — Можешь надо мной смеяться, но я не люблю говорить о догадках заранее. На нашем с тобой уровне сглаз практически не действует, но… Короче, считай это моим старческим бзиком.
Мне не оставалось ничего иного, кроме как принять эти слова к сведению. Я попытался убедить себя, что от меня все равно ничего не зависит, что я вполне могу вернуться к обычному своему времяпрепровождению. И сразу понял, что мне надоело ничего не делать.
Мне вдруг стало смертельно скучно. Жизнь часто сравнивают со спектаклем, но мало кто понимает, насколько этот спектакль скучен. Смертные не предъявляют к своей жизни высоких эстетических требований, смертные слишком заняты борьбой за существование. А когда у тебя есть все, кроме счастья, вот тогда тебе становится по-настоящему хреново.
Казалось бы, чего мне еще не хватает? У меня есть все — любимая девушка, прекрасная душой и телом, неограниченные финансовые средства, потенциальное бессмертие и никаких забот, кроме одной — чем бы себя развлечь. Четырехглазый говорит, что жизнь бессмысленна, но если он прав, то зачем тогда вообще жить? Это, конечно, не повод выпить яду прямо сейчас, но все же…
Но достаточно высоких материй. Рассмотрим простой сиюминутный вопрос — чем занять себя здесь и сейчас? Лена осваивает джип и вроде бы выглядит счастливой, но… может, стоит поговорить с ней? Так ли она счастлива, как кажется?