"Фантастика 2024-6". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Слово Жанны было невероятно сильным. В бою вокруг нее вихрился охранный ветер, отклоняющий стрелы и даже камни, выпущенные из катапульт и требучетов. Самый сильный рыцарь, сошедшийся с ней врукопашную, внезапно терял все умение, отточенное годами тренировок, и не мог отбить ни одного удара. Если бы Жанна захотела, она смогла бы перерезать объединенную англо-бургундскую армию, как мясник режет баранов на бойне, но, что бы о ней не говорили, она не любила проливать кровь зазря. Английский король стоял перед Жанной на коленях и не знающий промаха меч крестьянки легонько касался его горла. Король принес клятву и английская армия покинула пределы Франции, рыцари Жанны вошли в Бургундию и предали ее огню и мечу, а Жанна получила новый титул — кровавая. Кто знает, как сложилась бы дальнейшая история Европы, если бы сила Жанны не исчезла в тот момент, когда Дофин лишил ее девственности. Жанну обвинили в колдовстве и предали инквизиции, и большинство историков сходятся в том, что это был наилучший выход из всех возможных.
Слово рождается верой. Если твоя вера с гору, ты сдвинешь гору, но редко кто может сдвинуть верой даже горчичное зерно. Трудно получить слово и особенно трудно получить сильное слово, способное не только помочь найти потерявшуюся иголку, но и дать тебе силы сделать что-то серьезное, что-то такое, что не под силу тому, кому слово неведомо.
В этот момент нас прервали. Тишка вбежал в горницу, сверкая выпученными глазами, и сообщил, что к замку приближаются двадцать монахов.
  
18
 
Мы стояли плечом к плечу — я, Усман и Аркадий. Мы надеялись только на то, что мой амулет способен выдержать удар двадцати одновременно произнесенных святых слов. Если это не так, бой не имеет смысла, никакое оружие не может противостоять святому слову. Я не знаю, защищает ли крест только меня или он имеет какой-то радиус действия, но на всякий случай Усман стоял, вплотную прижавшись к моему правому боку, а Аркадий — к левому. Усман держал наготове автомат, Аркадий — массивный золотой крест.
— А что, — спросил я, — золотой крест лучше, чем серебряный?
— При прочих равных — да, — ответил Аркадий. — Для истинно верующего красота и богатство амулета не имеют значения, и в руках святого подвижника перекрещенные палки разят не хуже Креста Ивана Великого. Только среди нас нет святых подвижников.
— Что-нибудь чувствуешь? — спросил Усман.
— Ничего, — ответил Аркадий.
— Не пойму, — ответил я, — то ли что-то есть, то ли мерещится.
Усман тихо замурлыкал что-то арабское. Лонбоц хевбин сайтед ивиденс овво хесбиган. Аркадий вздрогнул и Усман заткнулся.
Миномет, который правильно называется не кулеврина, а мортира, стоял в полной готовности в десяти шагах от нас. На наскоро разложенном костерке накалялся железный прут, которым бородатый пушкарь в штопаной дубленке зажжет порох, когда будет нужно. У амбразур застыли стрельцы с пищалями, оказывается, слово "стрелец" здесь означает не род войск, а просто "стрелок", а "стрелок" здесь — тот, кто делает стрелы. Среди дубленок и зипунов выделялись камуфляжные кафтаны наших стрельцов, сейчас две группы воинов готовы плечом к плечу сражаться против общего врага. Если враг даст нам шанс.
На краю леса показался человек, он приближался неторопливым шагом и скоро через амбразуру стало видно, что это огромный лохматый амбал в серой монашеской рясе. Подойдя метров на сто, амбал разинул пасть и крикнул зычным басом:
— Аркашка!
Аркадий прошипел что-то неразборчивое, но явно нецензурное. Амбал не унимался:
— Аркашка! Выходи, подлый трус!
Аркадий решительно шагнул вперед и полез на частокол.
— Что надо? — крикнул он.
— Пускай твои люди открывают ворота, выходят и строятся здесь, сложив оружие. Тогда им сохранят жизнь. Слово митрополита.
Бородатый пушкарь, переворачивавший в костре раскаленный прут, вздрогнул и уронил его, а потом украдкой перекрестился. Видать, слово митрополита — это по местным меркам круто.
 
Аркадий слез с частокола и вернулся к нам. На него жалко было смотреть.
— Это конец, — прошептал он. — Слово митрополита…
Усман смачно сплюнул в снег и сделал два шага вперед.
— Я вашего митрополита… — пробормотал он, поднял автомат, так, чтобы снаружи не было видно ствола, и дернул предохранитель. Предохранитель дважды щелкнул. Усман тщательно прицелился и сделал одиночный выстрел, именно одиночный, а не парный.
Во лбу монаха расцвел алый цветок и монах рухнул наземь как подкошенный. Крест у меня на груди задергался, я прыгнул вперед, чтобы Усман не выпал из области действия амулета. Аркадий повторил мой прыжок. Крест успокаивающе замерцал и я понял, что для меня нет необходимости быть рядом с теми, кого я хочу защитить. Крест прикроет всех. Расстояние не играет роли, играет роль вникновение, — прошептал крест.
В воздухе запахло гарью. Я растерянно огляделся по сторонам, но не заметил ничего горящего.
— Стены поджигают, — выдохнул Аркадий, — сволочи.
Он сделал шаг в сторону, поднял крест и покрутился на месте, изображая радар.
— Не пойму, — простонал он, — они везде.
Я попытался обратиться к кресту, я попросил его сообщить, где враги, но крест проигнорировал мои попытки.
Поверх частокола появились первые языки пламени. Мокрое заснеженное дерево горело так, как будто его долго сушили, а потом положили в печку с трубой и поддувалом. Явное колдовство.
Теперь горела вся стена и в амбразуры ничего не было видно. Частокол излучал такой жар, что поневоле пришлось отступить.
Бойцы молились. Кто-то стоял на коленях, кто-то предпочитал совершать последнюю прижизненную беседу с всевышним стоя, подняв лицо к небу. Со стороны внутренних построек доносился женский плач, к которому примешивался детский. Врагу не сдается наш крейсер "Варяг"… блин!
Ворота рухнули. Еще несколько минут, и рухнет стена, и тогда мы будем как на ладони перед невидимым врагом. Аркадий засуетился, он начал кричать на солдат и они один за другим отвлекались от прощания с жизнью и начинали отступать к домам и амбарам. Пушкарь плюнул в костер и потащил мортиру куда-то назад.
— Надо отходить к домам, — сказал Аркадий, обращаясь к Усману, — сейчас рухнет стена.
— Зачем отходить? — спросил Усман. — Чтобы изжариться внутри?
— Они не смогут сжечь все! — воскликнул Аркадий. — То есть, если их и вправду двадцать, то смогут… но иначе все равно ничего не сделать! Не сдаваться же!
— Сергей, — обратился ко мне Усман, — каков радиус действия у твоего амулета?
— Дело не в расстоянии. Он прикрывает нас троих, это как минимум…
— Понятно, — сказал Усман, — пошли.
Он разбежался и прыгнул в огонь. Я последовал за ним.
Я промчался сквозь пламя, которое оказалось не таким уж и страшным, и совсем меня не обожгло, и вылетел на заснеженную поляну. В двух шагах валялся труп монаха с дырой во лбу, рядом стоял Усман, настороженно водивший стволом из стороны в сторону.
— Где они? — воскликнул он. — Ты их чувствуешь?
Я никого не чувствовал, я попытался обратиться к кресту, но он не ответил.
— Я не… — начал я и рухнул на спину.
Потому что в мою грудь ударила пуля.
Хорошо, что сейчас не лето. Будь сейчас лето, я надел бы бронежилет поверх остальной одежды и неизвестный стрелок, то есть, стрелец, стал бы целиться в голову, а не в грудь. Хотя, кто его знает, может, он и целился в голову, трудно метко стрелять из гладкоствольного ружья.
Над ухом гулко гавкнул подствольник и через две секунды лесную глушь огласил взрыв осколочной гранаты. Я поднял голову. Два-три неясных силуэта промелькнули между деревьями метрах в ста впереди, я полоснул короткой очередью и в воздух полетели хлопья снега и куски обломанных веток. А потом из леса донесся нестройный залп.
Над моим ухом просвистела пуля, именно просвистела, а не вжикнула, оказывается, пули, выпущенные из пищалей, не вжикают, а мелодично свистят. Я рухнул на землю, так и не успев встать.