"Фантастика 2024-6". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
* * *Пока Иван охранял княжну и выстаивал изнурительно долгий караул, рассматривая лицемеровпридворных, кланявшихся Василисе, ефрейтор Егор Емельянов сладко храпел богатырским похрапом с богатырским же присвистом. Федоринский мальчонка с трудом растолкал его, чтобы проводить на смену брату.
Соня-дембель почувствовал себя отдохнувшим и свеженьким, как горная фиалка. Здоровенная такая фиалка, которая если рубанет в дыню, то прощай, здоровье.
В назначенный час у спальни княжны снова собрались близнецы и сыскарь Радогаст.
– П-прекрасно. Ты, Егор, выглядишь как огурчик. Стоять тебе до утра, не засни. А мы с Иваном идем охотиться на Раскольника.
Старшой взвыл.
– Я п-понимаю, ты устал, – извиняющимся голосом проговорил Федорин. – Мы сегодня недолго походим. Успеешь отоспаться.
Сыскарь умолчал о том, что сам за прошедшие сутки не прилег и на пару часов, занимаясь расследованием гибели великого князя Велемудра да всякими мелочами наподобие краж во дворце. Появление Федорина здесь было как приезд лекаря в глухое село. Всякий норовил попасть к нему со своей болячкой. Посудомойка жаловалась на пропажу серебра, придворный конюх – на недостачу кормов, девки из окружения княжны Василисы – на угрозу похищения девственности, исходящую от молодых и несдержанных охранников. Ерунда отвлекала и раздражала Радогаста. К обеду он изобрел способ обрывать челобитчиков.
– В письменном виде, – сурово отрезал сыскарь, и поникший жалобщик уходил несолоно хлебавши.
А сам Федорин с грустью думал: «Что ж мы за народ такой, если даже во дворце тащат пудами!» Ефрейтор заступил на пост.
– Вот уж не думал, что после армейки продолжу несение караульной службы, – прошептал он да принялся мычать одну из любимых песенок.
Утомленная Василиса не показывалась. Девки-служанки сновали туда-сюда, таская воду, постиранные наряды и еду. Вышел осторожным шагом Почечуй. Удалился, держась за стену. Где-то через час вернулся.
– Ты тут, богатырь?
– Куда я денусь?
– Вот и добро, добро… – Дядька скрылся за дверью.
У стены стояла лавка, и Егор расположился на ней. Сначала спать не хотелось, но ближе к трем ночи веки стали тяжелеть, голова принялась кивать, и ефрейтор, вскочив на ноги, стал прохаживаться по коридору. Нет, он не страдал от чувства обостренной ответственности. Просто поверил Федорину: да, сволочь, истыкавшая брюхо старика-князя, могла явиться и за дочкой, и лучше уж встретить киллера бодряком.
Хотя иную смерть лучше принять и во сне.
Как раз в три часа один из каменных серых львов, мокнущих на дворцовом крыльце под грозой, ожил. Он щелкнул пастью и поднял лапу, державшую шар. Шар медленно подкатился к краю тумбы, свалился вниз и, набирая скорость, затарахтел по мостовой к выходу из двора. Оглушительные раскаты грома скрали этот звук.
Каменный хищник потянулся, как домашняя мурка. Проскользнув к двери, он стал ковырять лапой ручку, стараясь открыть себе доступ во дворец. Получилось с пятой попытки.
Храпящий на входе часовой даже ухом не повел. Он не интересовал царя зверей, потому и остался жив. Хищник осторожно ступал по мягким ковровым дорожкам. Лев не оглядывался, не останавливался, вертя гривастой головой. Он знал, куда идет.
К почивальне княжны Василисы.
Егор как раз отвлекся на странный звук: словно за окном птичьи когти царапали подоконник. Мелькнула черная крылатая тень. Страж обернулся и увидел каменного зверя в конце коридора.
– Блин, все-таки заснул, – сказал ефрейтор.
Лев планомерно двигался к покоям княжны.
– Барсик, стоять! – скомандовал парень.
Ноль эмоций.
– Йоханый бабай, да он же каменный!
Хищник миновал полпути до заветной двери.
Размеренность и нарочитая медлительность движений испугали бы кого угодно.
Емельянов-младший зарычал и, бросившись на зверя, уперся ему в лоб, стараясь остановить. Дурное дело не хитрое, Егор преуспел.
Теперь лев заметил препятствие. Резко поднявшись на дыбы, он ударил дембеля каменными лапами в грудь. Парень просвистел по коридору и врезался спиной в дверь Василисы.
Дверь не устояла. Егор с грохотом приземлился в спальне. Служанки, Почечуй и сама княжна мгновенно проснулись. Кто-то завизжал.
Ефрейтор поднялся на ноги, ярясь ничуть не меньше, чем тогда, когда валил дерево. Сжав правый кулак, парень в два прыжка подскочил к хищнику и без промедления врезал ему в лоб.
Раздался хруст. От места удара пробежали затейливые трещины, и голова зверя развалилась на несколько кусков. Туловище так и осталось стоять посреди коридора.
Егор, морщась, смотрел на руку. Костяшки пальцев стремительно заливала кровь. Средний палец не разгибался.
Через минуту из проема показалась голова дядьки Почечуя.
– Эй! – позвал он.
Обернувшийся парень усмехнулся: «Послали слепого подглядеть», но тут же одернул себя. Некрасиво.
– Все в порядке, – буркнул ефрейтор. – Опасность миновала, можно пореветь.
Свечи догорели, и чердак двухэтажного терема погрузился во мрак. Предрассветная молочная мгла вплывала в слуховое окно и рассеивалась в чернильной тьме. На грязном полу мутнел неявный светлый круг, поделенный крестообразной тенью рамы на четыре сектора. Рядом с этим импровизированным коловратом – знаком солнца – виднелся край старой дерюги, на которой спал могучий здоровяк. Татуированные руки вздрагивали, лицо искажали гримасы боли. Детине снилась черная-черная комната с черной-черной дверью, а за ней – черный-черный человек.
– Ты плохой мальчик, – прошипел человек.
Вокруг было темно, но здоровяк почему-то видел незнакомца. О, он испытывал к черному человеку смешанные чувства. Детина любил его и одновременно боялся. Это был первородный, животный страх, отнимающий рассудок. И чем сильнее возрастал страх, тем крепче, неистовее становилось обожание.
– Да, я плохой мальчик, – пролепетал здоровяк. – Накажи меня!
– Я накажу тебя. Позже. Если захочешь. Прошлым вечером ты пытался сделать большое дело, но у тебя немного не получилось. Не отчаивайся и продолжай служить мне.
– Я не подведу. Что-нибудь еще, повелитель?
– Вроде бы нет. Хотя… Помойся, наконец. От тебя смердит.
Человек вынул из-за спины черную-черную руку и, сжав ее в черный-черный кулак, погрозил.
Детина проснулся, лопоча: «Я разочаровал Злодия. Я разочаровал Злодия».
Он достал из-под дерюги кнут и стал неуклюже охаживать себя по спине:
– Вот тебе! Вот тебе за поведение… Вот тебе за прилежание… За двойку по арифметике… За кол по пению…
Эти слова всегда сами выползали из темных глубин памяти сумасшедшего здоровяка, ведь именно их произносил его злой и пьяный отец во время частых экзекуций. А, как нам известно из голливудских триллеров, корни всех проблем следует искать в детском опыте пациента.
Глава пятая
В коей от многих отворачивается удача, а события развиваются прямо-таки пугающе
Я глупо создан: ничего не забываю, – ничего!
Проснувшийся Федорин впервые за последние трое суток почувствовал себя человеком. Конечно, он восстановился не полностью, зато перегруженный разум наконец-то отдохнул.
«Хорошо, что я запретил себя будить», – отметил Радогаст.
Он выскочил из постели, быстро оделся, радуясь тому, что спал во дворце и не нужно идти на работу по промозглому туманному Легендограду. Работа уже здесь, только выйди за дверь скромных покоев, отведенных сыскарю.
Отвернувшись от окна, Федорин вздрогнул – на комоде лежала голова и таращила на него маленькие глазки.
– К-колобок? – вымолвил Радогаст.
– Он самый, – ухмыльнулся каравай.
Он радовался тому, что застал сыскаря врасплох.
Федорин молчал, и Хлеборобот решил его не раздражать.
– Побеседовать бы. Но не здесь. Лучше прогулочкой утренней насладиться.
– Согласен.