"Фантастика 2024-6". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— Что? — спросил один из пацанов. Точнее, спросил он «фыто» — губа у него была разбита довольно сильно.
— Вы можете сделать так, чтобы он перестал плакать? — с презрением и одновременно с надеждой спросил Вайль.
Пацанята призадумались. Видимо, к размышлениям они были не приучены со младых ногтей — того, что спрашивал, аж перекосило от напряжения. Аэль смотрела на их голые ноги, на убогие застиранные полотенца, едва прикрывавшие бедра, на серые плохо вымытые шеи. В ней боролись два противоречивых чувства. Эти дети заслуживали наказания, сравнимого с виной. Но это были — дети, оголодавшие злые дети, и вина их была пустяковой по сравнению с виной тех, кто их воспитывал.
— Не-а, — ответил все тот же мальчишка, видимо, он был здесь за вожака. — Сам перестанет...
— Разумеется, нет, — вздохнул Вайль. — Кто бы ожидал иного...
Голос его ударил Лаану по ушам, как плеть. Еще с утра — если начало похода по Стране Кошмаров можно было счесть за утро, Вайль говорил не так. Голос его звучал то по-детски, то как голос подростка. Дело было не в тембре — говорил-то он низким баритоном. Все было в интонациях, в манере строить фразы — короткие, отрывистые. Интонации же были — пустыми, другого слова Лаан подобрать не смог бы. За вопросами, даже на больные для Вайля, не было глубины чувств. Он говорил так, как каркали вороны, как лаяли собаки — выражая звуками что-то насущно актуальное, зародившееся на самом краю сознания.
А сейчас это был голос взрослого человека, немало повидавшего на своем веку. Настоящий голос. И слушать его было больно. «Он будет петь», — подумал Смотритель. «Он будет петь так, что мы будем плакать...»
— Уйдите вон, — сказал Вайль, поняв, что иного ответа не дождется.
Дети вжались в стены, словно ожидая удара напоследок, а потом начали вдруг сливаться с кафельными плитами, растворяться в струях душа, становиться прозрачными. Минута — и они вовсе исчезли, словно и не было. Аэль задохнулась удивлением, но Вайль не обратил на это никакого внимания. Он присел на корточки рядом с взахлеб рыдающим пацаном лицом к своим товарищам, робко положил ему руку на плечо — но от этого плач только усилился.
Вайль поднял несчастные ярко-синие, светившиеся в полумраке глаза на Аэль. «Что мне делать?» — беззвучно спросил он. Аэль разобрала вопрос по движению губ. И больше всего на свете ей хотелось сделать десяток шагов вперед, помочь синеглазому. Но на мгновение она увидела ситуацию во всей ее яркой метафоричной полноте. Помогать она не имела права. Подсказать же могла.
— Успокой его. Успокой сам. Это же ты, Вайль, этот мальчик — это ты... — голос таял бессильным шепотом, перед глазами возникла странная горячая муть. «Слезы» , — поняла Аэль. «Это же я плачу...»
Вайль услышал ее. Он приподнял мальчика с пола, прижал к себе. Дальше Аэль смотреть не могла. Она развернула Лаана спиной к Вайлю и ребенку — руки вдруг налились шальной невесть откуда пришедшей силой, держа его за лацканы, уткнулась в его куртку.
— Не смотри на них, не смотри, это только его, его личное, не смотри, ты не имеешь права смотреть, ты дурак, скотина... — ярость клокотала в горле, получался у нее только шепот, и она все держала и держала Лаана за куртку, и никак не могла понять, что он вовсе и не собирается поворачиваться, что он уткнулся лицом ей в затылок и крепко держит ее за плечи — молча, неподвижно...
Они стояли, обнявшись, прикрыв глаза, не смея коснуться чужой тайны и не смея разделить тяжесть и боль чужого испытания. И стихал за спиной Лаана отчаянный детский плач, сменяясь тишиной, а потом — смехом, неуверенным и робким, но искренним.
Самого интересного они не увидели — мальчик, обнимавший теперь Вайля за плечи, начал меркнуть, выцветать, становиться прозрачным. И там, где у людей находится сердце, бился маленький, с кулак от силы сгусток теплого желтого цвета. Два силуэта — плотный Вайля и полупрозрачный мальчика — слились в один. Пульсирующий желтый сгусток на миг облил старшего из двух братьев — именно братьями они сейчас казались, старший и младший, сильный и слабый, спаситель и спасенный — теплым сиянием, и растаял, впитавшись в кожу.
Вайль замер на коленях, запрокинув голову к потолку. Он прислушивался к себе, он не мог понять, что именно в нем изменилось — да и существует ли он вообще. Что-то новое появилось в нем, важное, нужное — но что, пока понять Вайль не мог. Знал он, что больше не будет вечно стоящей за плечом тьмы. Знал, что заново родился в этот момент — или в первый раз по-настоящему. И от этого было хорошо. Но знал он и то, что призрак плачущего мальчика еще долго будет стоять там, где раньше стояла тьма. И понадобится не день и не два, чтобы раз и навсегда успокоить ребенка, заставить его смеяться.
И все же мир был прекрасен. Даже эта душевая, где еще не смылась с плит кровь, где пахло больше плесенью и тухлятиной, чем чистотой. Даже обожженная ладонь, которую от воды начало вдруг сводить судорогой боли. Все было хорошо. Словно бабочку сняли с булавки, словно вынули из груди осиновый кол, скинули с лица темные очки.
Словно он наконец проснулся от кошмарного сна.
Глава 5
Операция без наркоза
— Я могу тебе чем-то помочь? — спросила Рэни.
— Не уверен. Но и оставлять тебя одну я не хочу пока, — покачал головой Хайо.
Рэни сначала хотела возразить — да никуда она не денется, справится, ничего не случится. И тут же передумала. Не так уж она и боялась остаться без Хайо — что-то изменилось в ее отношении к парню, пролегла легкая и приятная отчужденность ощущений «я, мое, я хочу, я не хочу», ей уже не хотелось складывать себя и Хайо в некий единый организм. Но голос разума подсказал — нет, пока не стоит бросаться в море с головой. Сначала нужно научиться плавать.
— Значит, я пойду с тобой, — кивнула она.
— Хорошо. Ничего страшного не будет. Просто небольшой погром с разгромом, несколькими завесами пониже, — улыбнулся Хайо.
Погром и вправду оказался не слишком большим. Но — страшным. Еще по дороге Хайо объяснил, как все случилось. Ему сообщили, что интересующий его человек находится в надежно закрытом месте и предложили снять с Грега условие дуэли.
— Так это все из-за меня? — опешила девушка.
— Почему же? Из-за меня и больной головы твоего Грега.
— Он не мой, — фыркнула она.
— Значит, из-за больной головы своего собственного Грега, — улыбнулся Хайо. — Но ты тут не при делах. Условие накладывал я, не смог его выполнить Грег. Так что ты-то тут при чем?
Хайо с интересом выслушал посланца шантажистов, покивал, пообещал подумать и сообщить свое решение через три часа. Посланец встретил его как раз в тот момент, когда он по зову Хранителя отправлялся к Дворцу, чтобы встретить Рэни. Получасового ожидания у фонтана вполне хватило Смотрителю, чтобы не только взять след посланца, но и обнаружить, где именно держат Ярославу. Пресловутое «надежно закрытое место» для Смотрителя было видно, как на ладони. Тот, кто спланировал похищение и шантаж явно недооценил противника. Так что и волноваться поводов не было. Предстояла довольно банальная грязная работа — прийти, обезвредить, освободить.
Но в ситуации было еще что-то, смутно напрягающее его. Похитители были тенниками, нанимателем — человек. Редкая комбинация. Обычно обе расы не слишком охотно участвовали в общих делах, за которые можно было больно огрести по голове. А похищение именно к ним и относилось. И — Грег в качестве нанимателя. Грег, которого едва не пинками вытолкали по приказанию Риайо-Крылатого. Мозаика не складывалось. Что-то дурное намечалось в Городе. Как минимум — на инициирующей завесе.
Однако, сначала нужно было освободить Ярославу.
Хайо и Рэни переместились на четвертую завесу — еще одна странность, низковато для тенников, они терпеть не могут спускаться ниже инициирующей, им там тяжело и неприятно находиться, но именно там размещалось логово банды шантажистов, а к вампирам никто из них не принадлежал. Хайо поймал машину, потом пришлось еще идти пешком через два перекопанных пустыря к кварталу мрачных двухэтажных домов с подслеповатыми грязными окнами. Смотритель пообещал себе в ближайшее свободное время заняться инвентаризацией городских строений — от первой завесы до последней. С трущобами пора было завязывать. В таких вот уродливых домишках в головы, не слишком отягощенные умом, почему-то лезли самые уродливые мысли.