"Фантастика 2024-6". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Я хочу что-то крикнуть ему, но в сером тумане кричать невозможно, звуки здесь не распространяются.
Наконец Кира ухитряется протянуть руку и с размаху треснуть мальчишку в висок. Тот отключается на пару мгновений, достаточных, чтобы мы оказались завесой выше.
Мы висим над землей, до нее — метра три, и я с удовольствием скидываю с себя обузу, не сомневаясь, что кости он себе при падении не переломает. Отдачей от этого действия оказывается то, что нас выбрасывает прочь с завесы. Кажется, вниз.
Мгновение темноты и тошноты — и мы стоим на асфальтовой дорожке в квартале пятиэтажек где-то глубоко внизу.
  
16
 
— Минус три, — говорит Кира, как мне кажется — равнодушно.
Я смотрю на него, чувствуя, как от бешенства сводит скулы. Нет сил соображать и пытаться понять, что же он имеет в виду этим своим невинным «минус три». Витка погибла вместе с завесой, и это не «минус три», а очень страшная потеря. Витка, болезненно чувствительная к любой несправедливости, но и всегда готовая понять и простить, лучший целитель Города. Милая, не очень-то красивая Витка, за которой никто не ухаживал, — все относились к ней как к старшей заботливой сестре. Я ничего не слышала о ее романах — любил ли ее хоть кто-то иначе, чем сестру? Была ли она счастлива?
Что толку думать об этом, когда ее нет и больше не будет. Никогда больше она не улыбнется мне навстречу и не потреплет по плечу, не расскажет, размешивая ложечку меда в чае, о последних новостях Города — кто заболел, кому стало лучше, кто с кем, кажется, связался надолго. Не будет ничего — ни ласковых рук, ни строгого взгляда. Ее больше нет. Нет. Такое короткое слово — я не знаю страшнее...
— Что ты имеешь в виду? Счет в игре?! — Я выплевываю свои вопросы ему в лицо и жалею, что мой язык — не пистолет и с него срываются только слова, а не пули.
— Нет. Я имею в виду, что Рубикон перейден. Вас осталось трое. Все. Больше мы не имеем права на ошибку.
Кира говорит жестко, но в глазах у него что-то перламутрово переливается. Слезы? Тенники умеют плакать? Если и умеют — мне этого увидеть не суждено. Кира щурится, встряхивает головой.
— Пошли ее искать.
Мы на самой первой завесе. Кире тяжело удерживаться здесь, он дышит с трудом и напряженно морщит лоб, стараясь не поддаваться давлению внешней среды. Тенникам нечего делать здесь, пространство для них не приспособлено. Для молодых это смертельно опасно — я вспоминаю дочку старосты. Кира сильнее — но и ему плохо.
— Здесь? — Я показываю рукой на улицу, состоящую сплошь из зачуханных пятиэтажек. — Тебе плохо, пойдем отсюда.
— Тэри, да пойми ты! — кричит он мне в лицо. — Мы должны ее найти! Срочно! Пока она не добралась до Хайо или Лаана. Иначе мне уже будет не хорошо, не плохо... никак мне будет.
— Подожди, Кира. Нас трое. Но трое — это уже нельзя, этого не может быть, — бормочу я, пытаясь понять, что происходит. — Все уже должно было развалиться, после Витки, понимаешь? Значит, эта чокнутая дева — одна из нас, она тоже держит Город! Мы не можем ее убить!
— Я найду ее и убью, — отрезает Кира, но, глядя в мои круглые от изумления глаза, поясняет: — Одна она Город все равно не удержит. А с каждым разом становится все сильнее. И не остановится.
— А что будет, когда мы ее убьем?
— Понятия не имею. Что-нибудь да будет.
Я его не остановлю, понимаю я. У меня просто не получится. Да и надо ли останавливать? Город никогда не говорит нам, что делать. Мы решаем сами. Иногда мне кажется, что никакого Города отдельно от нас просто нет и не было никогда, Город — это только мы, наше единство. Говорят, подсознание человека — огромный ресурс, который никто не контролирует. Может ли быть так, что Город — только порождение нашей фантазии, в котором мы заблудились сами? Никогда об этом всерьез не задумывалась. Может, все это — одна бесконечная интерактивная игра, и, разрушив ее, мы мирно проснемся в своих постелях — тем все и кончится? Меня учили совершенно противоположному — все, что мы делаем, проецируется на основной, материальный город, где живут многие миллионы людей. У каждого есть двойник в Городе, и гибель одного из близнецов, местного или тамошнего, крайне опасна; любая катастрофа в Городе оборачивается катастрофой в Москве. Но — а стоит ли мне верить тому, чему меня учили? Может быть, много сотен лет назад кто-то выдумал все это, и с тех пор мы блуждаем по фантазиям друг друга, выдумываем правила и сами им подчиняемся?
 
Может быть, правило одно — «нет никаких правил»?
Даже если и так — я не чувствую себя способной разорвать схему своих представлений о мире. Слишком глубоко она в меня въелась. Наверное, можно увидеть истину, отрешиться от иллюзий. Но... я не знаю как. Медитация и аскеза или наркотики и безумие — может быть, это метод. В конце концов, я сумела увидеть Город в измененном состоянии сознания. Только на все это нужно время, а времени у нас нет.
Если я умру как Лик или Альдо — я умру навсегда. Я просто не смогу поверить в то, что эта смерть — только часть игры, правила которой можно нарушить, и ничего в мире не сдвинется, как не рушится небо на землю, когда шулер мухлюет в покере.
Вытираю пот со лба, присаживаюсь на самый край скамейки. Не время философствовать, время действовать. Вдохнуть, выдохнуть — и вперед, следом за Кирой.
Мы материализовались прямо во дворе между двумя пятиэтажками, но, кажется, нас никто не заметил — времени около двух дня, самая пора обедать. Из открытых окон пахнет вареной картошкой и капустой, жареной дешевой рыбой. Бедность во всем — в плохо убранных улицах, урнах, забитых мусором, обшарпанной побелке и тяжелых дверях подъездов. Стены исписаны корявыми надписями — это даже граффити не назовешь. Первая завеса ничем не отличается от истинной Москвы. Те, кто попадает сюда, слишком глубоко погрязли в обыденности, и их сны, образующие реальность первой завесы, ничем не отличаются от того, что они видят днем. Да, люди здесь появляются и исчезают, как и на всех остальных завесах, но их сны слишком похожи на явь.
Это жестокое и грязное место. Место, созданное своими обитателями, даже во сне не умеющими мечтать. А мы умеем? — вдруг спохватываюсь я. Что мы создали — бесконечный аттракцион, интерактивный боевик, где навалом приключений, от которых захватывает дух, и крутой эротики, где любовь и секс никогда не приносят своих плодов? Игровую площадку для взрослых детей, которым хочется чувствовать себя взрослыми и важными, вот они и строят крепости из песка, укрепляют их кубиками, называют жуков и птиц врагами — ведь они могут разрушить замки в песочнице — и давят их, всерьез уверенные, что делают нужное и важное дело?
У нас наверху чисто и красиво. Мы можем возводить мосты усилием воли и создавать мифы, воплощающиеся внизу в дома и парки, пляжи и детские площадки.
Я не могу не думать об этом, как бы ни напоминала себе, что философствовать не время.
— Ищи, — говорит Кира, — выслушивай ее. Здесь я почти бессилен.
Я прислушиваюсь — нет, нашей добычи на этой завесе нет. Она уже успела уйти, оставив за собой внушительную дыру в границе между слоями. Потом придется заделывать ее, чтобы никто не провалился туда или не попал выше, чем ему следует. Дева не умеет передвигаться по завесам мягко, она просто разрывает информационную ткань. Так сейф взрывают динамитом, чтобы добраться до содержимого.
Вот она-то видит все в истинном свете, вдруг понимаю я. Для нее Город — что-то совсем иное, не то, что для нас. Я хочу посмотреть ей в глаза.
— Нам выше, на вторую. Пойдем.
Беру Киру за руку, стараюсь осторожно пройти на следующий слой. Нет никакой необходимости рвать мембрану, если можно просто изменить себя, сделаться туманом, газом, взвесью молекул и проскользнуть в соседнюю клетку. Кира понимает меня без слов, делает то же, что делаю я, — ему тяжело, он не умеет так контролировать свое тело. Мне тоже невесело — знание пришло откуда-то извне и не стало навыком. Подсказка Города? Не знаю. Разбираться некогда — получается, и ладно.