"Фантастика 2024-6". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

В переговорную он поднялся позже всех: когда «Скорые» увезли последних раненых, а труповозки – убитых. Доблестные сотрудники конторы в серых пиджаках все-таки облажались и звездочки не заработали. Всю ночь они честно просидели в «зоопарке», слушая рев, визг, клекот и стрекот, не говоря уже о более специфических звуках, и вдыхая непередаваемые ароматы, издаваемые питомцами Дмитриева.
По мнению Ворона, «серым» за храбрость стоило все же по грамоте за мужество выдать и к премии Дарвина представить. Однако мнение свое сталкер предпочел не высказывать: некрасиво смеяться над ущербными людьми.
Зато в ИИЗ было по-настоящему жарко, даже несмотря на то, что Дмитриев подогнал своих бойцов из охраны.
Нападающих оказалось человек тридцать, и, хотелось бы надеяться, «белые сталкеры» на этот раз пришли все. По крайней мере Валентин сражался в числе прочих, параллельно руководя наступлением.
«Белые сталкеры» на гуманное оружие не сподобились, а потому и отвечать им огнем из дротиков поначалу казалось неправильным. Однако Ворон себя пересилил, и Дэн – тоже. Дротик, впиваясь в любую часть тела «белого сталкера», вырубал того тотчас. А вот для обычного человека он не нес ровным счетом никакой опасности. Разве что злил.
Случайно получивший дозу «антидота» Роман сильно ругался и сказал, что больше с Вороном в бой не пойдет. Вообще-то он сам виноват: настоял на своем участии в качестве врача, да еще надел камуфляж, когда как все остальные просто напялили обычную городскую одежду (чтобы отличать своих от чужих). И да, Ворон, убежденный в том, что «антидот» безопасен, хотел Романа вырубить просто на всякий случай.
– Я не рассчитывал, а надеялся, – рассмеялся Дмитриев.
Участие в самом настоящем бою сильно его изменило. Исчезла ухоженность и малейшие намеки на возраст и положение. Больше он не выглядел «владельцем заводов, газет, пароходов», а казался самым обычным человеком – усталым, но полностью довольным полученным результатом.
Со стороны защитников института было всего трое раненых. Из них сильно не повезло только «гиду», на свой страх и риск вызвавшемуся участвовать в обороне.
«Я столько раз вас снаряжал, столько знаю о всевозможном оружии, несомненно, я вам пригожусь», – он говорил с таким пылом, что разжалобил даже Шувалова.
В результате действительно пригодился: вовремя разглядел вторую группу нападающих и предупредил. Потом ввязался в бой, получил прикладом по голове, и Денис оттащил его в кабинет к Роману. Тот как раз за последнее время вспомнил все, касающееся ушибов головы и сотрясения мозга, и сильно желал применить умения на практике (Ворон еще легко отделался, быстро выздоровев).
Двое других раненых – бойцы Дмитриева – и вовсе отделались царапинами и легким испугом. На одного свалился ящик с оружием, но что ж ему в бронежилете сделается? Второй повредил ногу, неудачно упав с лестницы.
О нежелательных последствиях применения «антидота» узнали уже много позже: когда победили. Обычным людям по-прежнему ничего не грозило, а вот «белым сталкерам», которые пришли в Зону одними из первых либо сильно злоупотребляли уколами, – да. Причем возникшие у них проблемы оказались фатальными: либо смерть, либо сумасшествие. Длительное воздействие «радужки» привело к изменениям мозговых процессов. К необратимым или обратимым, обещал выяснить Хазаров, отхвативший все-таки материал для исследований.
– Ну и ночка, – простонал Шувалов. – Олег Николаевич, очень вас прошу, не экспериментируйте больше с Зоной. У меня же сердце.
– У всех сердце, – фыркнул Ворон, – правда, насчет некоторых я не совсем уверен.
– Если вы обо мне, то я уезжаю к сыну, – примирительно улыбнулся Дмитриев.
– Слава богу, – вырвалось у Дениса. – То есть я хотел сказать, что очень рад за Николая.
Дмитриев тяжело вздохнул, но обижаться вроде бы не стал.
Первые лучи восходящего солнца расцветили небо, когда за ним пришла машина: длинная и белая. По причине последнего она казалась цвета беж. Коричневые потеки глины покрывали ее почти до стекол.
 
– За тобой подводную лодку пригнали, – прокомментировал явление лимузина Ворон. Сидение на подоконнике было не только удобной, но и полезной привычкой.
Дмитриев выглянул в окно и покачал головой.
– Ошибаешься, – сказал он. – Это не подлодка, просто высокая ватерлиния.
– Тебе виднее, – фыркнул Ворон, и оба рассмеялись.
Встречал Дмитриева именно Выдра, и Ворон порадовался, что подниматься тот не стал, иначе с ним пришлось бы «знакомиться» и говорить, а Дмитриев мог что-нибудь и заподозрить, все же мужик он оказался неглупый.
– И что теперь? – спросил Шувалов. – Живем и радуемся жизни?
– Не знаю, как вы, Василий Семенович, а я думаю об отпуске.
– Угу, не помешает, – согласился Денис.
В этот момент раздался очень громкий и настойчивый телефонный звонок.
  
Светлана Кузнецова
 
Новая Зона. Крадущийся во тьме
 
© С. А. Кузнецова, 2017
© ООО «Издательство АСТ», 2017
  
Глава 0
 
Свет горел всегда: и днем, и ночью. Он привык к нему, перестал замечать. Когда свет потух, даже не сразу сообразил, что именно изменилось.
Сколько же он лежал? День, два, неделю или даже месяц? А может, всего несколько часов? В барокамере (он знал, герметичная капсула называется иначе, но забыл, как именно, а это слово само приходило на ум и просилось на язык) не имелось ни часов, ни чего-нибудь еще для слежения за временем, а у него самого не нашлось бы при себе даже гвоздя — поцарапать белоснежную эмаль на крышке. Да и вряд ли ему удалось бы подобное с недвижимыми руками.
Будь он обычным узником, отмерял бы время по приемам пищи. Однако он оказался лишен даже такой возможности: питательный раствор подавали внутривенно.
К нему крепились три трубки для вывода отходов жизнедеятельности (последняя — на случай, если будет тошнить). Датчиков подключили столько, что он даже думать боялся — вдруг считывают. Но это он, конечно, шутил. Хотел бы он уметь не думать, авось время пролетело бы незаметнее. Так ведь нет: лежал и вспоминал, размышлял, сочинял… Несколько раз пытался мысленно поиграть с самим собой в шахматы, только вот ведь незадача — постоянно нарывался на ничью. А ведь так хотелось хотя бы раз в жизни поставить самому себе мат. Причем так, чтобы он же сам и не поддавался.
«Вы в буквальном смысле слова рождаетесь заново! — говорил профессор Сестринский, когда прощался с ним перед изоляцией. Затем посмотрел на иглу в вене, на трубку и добавил: — Это ваша пуповина, осторожнее с ней».
Сравнение показалось красивым, он даже оценил. Реальность же слегка не соответствовала. Не рождение — возможность ухода от участи, много хуже, нежели смерть. Не пуповина — попытка не дать загнуться телу, не способному после ввода препарата воспринимать обычную пищу. Сестринский утверждал, будто со временем (как раз срок в барокамере истечет, а то и раньше) пищеварительная система полностью восстановится, и верить ему хотелось сильнее, нежели не верить. Так или иначе, но в тот последний день в нормальном мире он улыбался.
Сколькие же до него проходили через эту камеру? Он не интересовался, да и зачем? Ему вполне хватило того процентного соотношения, что озвучил отец… вернее, человек, некогда давший ему жизнь: один из десятка. Кто-то не выдерживал физически, другие сходили с ума (по официальной версии: от вынужденного одиночества). Профессор Сестринский не пытался облегчить ужас изоляции, да и правильно делал, поскольку если человек не может справиться с самим собой, слишком привязан к «человеческому стаду», то и подниматься над ним не должен — не приведет это ни к чему хорошему.
Можно со смаком, сколь угодно долго рассуждать о безумном гении, великом ученом, постигшем законы мироздания, и много о чем еще. В том числе припомнить какую-нибудь чушь про Творца и Эдем. Будь о лаборатории и «Рыцарях» известно общественности, пикеты стояли бы от Московской кольцевой до Красной площади. Сестринского сочли бы антихристом, никак не меньше, а его «птенцов» (забавно, но профессор именно так называл тех, кто прошел через барокамеру) — демонами и исчадиями зла, мутантами, людьми нового двадцать первого века, очередным витком эволюции, прорывом…