"Фантастика 2024-6". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Тощий чернобородый араб в передней части салона забыл вовремя пристегнуться к креслу, и теперь добрая половина пассажиров развлекалась, глядя, как он завис под потолком и не мог дотянуться ни до спинки кресла, ни до потолка. Он забавно корячился, пытаясь дотянуться хоть до чего-нибудь, но товарищи даже не пытались помочь ему. Другой на месте Якадзуно подумал бы, что у наркодельцов очень недружный коллектив, но Якадзуно хорошо знал, что это впечатление обманчиво. В таких компаниях обожают пошутить над опростоволосившимся товарищем, но в случае серьезной опасности каждый готов отдать свою жизнь во имя спасения остальных.
Араб все-таки дотянулся до кресла, и не мужской гордостью, как советовали товарищи, а рукой. Он стукнул пальцами о спинку кресла, а затем его коллеги некоторое время наблюдали, затаив дыхание, как его тело медленно дрейфует к потолку. Араб не стал дергаться раньше времени, он дождался, когда приблизится к потолку настолько, чтобы можно было нормально оттолкнуться. Когда он оттолкнулся и опустился в кресло, ухитрившись извернуться в полете так, чтобы сесть как положено, а не на голову, по салону разнесся вздох разочарования. Бесплатное развлечение сорвалось.
— Ну, Абдулла дает, — высказался сосед Якадзуно, совсем молодой парень, по виду то ли индус, то ли вьетнамец. — Хочешь? — он расстегнул дорожную сумку и вытащил из нее фляжку с чем-то алкогольным.
— Амброзия? — предположил Якадзуно. Сосед рассмеялся и помотал головой.
— Коньяк, — сказал он. — У каждого уважающего себя пионера под кроватью стоит бочонок с амброзией, но ни один уважающий себя пионер ее не пьет, — он рассмеялся своей шутке.
— Пионеры — это вы? — уточнил Якадзуно.
— А как нам еще себя называть? Извергами рода человеческого? — он снова рассмеялся. — Дхану меня зовут. Именно Дхану, а не Дану. Дану — это уроды такие в толкиенских игрищах.
— Якадзуно, — представился Якадзуно и протянул руку.
Рукопожатие состоялось. Дхану раскупорил фляжку, наполнил колпачок коньяком и протянул его Якадзуно. Коньяк был неплох. Не «Дербент», конечно, но и не «Наполеон», так, что-то среднее.
— Как тебе? — спросил Дхану.
— Неплохо. Французский? Дхану рассмеялся в третий раз.
— Самогонка, — сказал он. — Коза варила.
— Какая коза? — не понял Якадзуно.
— Химичка наша. На самом деле ее зовут Галя, но у нас ее все Козой называют.
— За что? Страшная или вредная?
— Нет, что ты! Отличная баба, увидишь — слюнями истечешь. Никто и не помнит уже, почему она Коза. Мин Го, не помнишь, почему она Коза?
— Не, не помню, — обернулся пионер, сидевший перед Дхану. — Коза — она и есть Коза. Но самогонку классную делает.
Якадзуно сделал еще один глоток. Коньяк был именно коньяком, а не самогоном, Якадзуно не мог поверить, что эту благородную субстанцию изготовляют обычной перегонкой. Они что, издеваются?
— Что, не веришь? — спросил Мин Го. — Никто не верит, и зря. Коза над этой формулой три года билась…
— Два, — перебил его пожилой седобородый араб, сидевший рядом с Мин Го и до этого момента сосредоточенно пялившийся в окно в безуспешной надежде увидеть что-нибудь интересное.
— Да иди ты, Ахмед! — огрызнулся Мин Го. — Тебя еще здесь не было, когда она первую партию сварила.
— Мне Родриго рассказывал.
— Ты его больше слушай! Между первым и вторым ураганом прошло три года, Коза начала с коньяком возиться сразу после первого урагана, а после второго мы квасили уже с тобой вместе. Родриго сам ничего не знает, только лапшу на уши вешает.
Ахмед пробурчал что-то нечленораздельное, отвернулся и снова уставился в окно.
— Коза — классный химик, — гордо заявил Дхану. — Ты не смотри, что она красавица, мозги у нее тоже варят. Как она к нам пришла, у нас сразу выработка вдвое поднялась, она какую-то бактерию синтезировала, которая осшин не только из листьев выделяет, а вообще из всего растения. Комбайн проходит, из задницы у него соломка высыпается, так эту соломку хоть курить можно, хоть суп на ней варить, и ничего не будет. Катализатор там какой-то… хрен поймет, короче. Коза еще грозится, что коньячную бактерию вырастит, прикинь, заливаешь в бак помои, а из крана коньяк течет и никакой перегонки не нужно.
— Да хватит тебе мозги пудрить, — буркнул Ахмед. — Из дерьма коньяк ни в жизнь не сделаешь.
— Уже и преувеличить нельзя, — огрызнулся Дхану. — Ну не из дерьма, а из растительной клетчатки, тоже дерьмо еще то. Этот вот коньяк сварен из лвухсылва.
— Лвухсылк, — автоматически поправил его Якадзуно. — Лвухсылв — это в именительном падеже. И вообще, этот кустарник правильно называется лвухсахемэ, лвухсылв — его корни.
— Ты что, по-ихнему разговариваешь? — восхитился Дхану. Круто!
— Да нет, я так, — засмущался Якадзуно, — немного понимаю, и все. Мы с Анатолием три недели у них жили, пока у него спина заживала, и еще потом, когда Ибрагим от лучевой болезни отходил.
— То-то я думаю, чего это он брови сбрил, — заметил Мин Го. — А он правда терминатор?
— Он говорит, что у него класс F. Он в первый день девятьсот рентген поймал и еще жив.
— Ни хрена себе! — воскликнул Дхану. — А в бою он как?
— Не знаю, я с ним не дрался. Но у Анатолия класс Е, а дерется он так, что против него вообще ничего не сделаешь, стоит себе смирно, а как попробуешь ударить, так сразу на земле оказываешься. А Ибрагим еще сильнее Анатолия.
— Анатолий — это тот козел, который сбежал?
— Он не козел. Он нормальный человек, просто вас не любит.
— Никто нас не любит, — заметил Ахмед и хихикнул. — А ты нас любишь?
— Нет, — признался Якадзуно, — но леннонцев я люблю еще меньше, чем вас. Стихи пророка мне нравятся, но то, что они взорвали вокзалы… и еще терраформинг этот…
— Какой еще терраформинг?
Ибрагим внезапно обернулся и погрозил пальцем. Якадзуно понял, что сболтнул лишнее, густо покраснел, виновато развел руками и слегка поклонился. Ибрагим еще раз погрозил пальцем и снова уткнулся в консоль.
— Что ты у меня спрашиваешь? — огрызнулся Якадзуно. — У Ибрагима спрашивай.
— Ты что? — удивился Дхану. — Кто я и кто Ибрагим?
— Тогда не спрашивай, — отрезал Якадзуно и сделал вид, что увидел в иллюминаторе что-то интересное. На этом разговор закончился.
6Анатолий сидел в мягком кресле, на коленях у него стоял килограммовый торт «Птичье молоко», от которого он откусывал большие куски и глотал их, почти не жуя. Время от времени он прикладывался к двухлитровой бутыли кока-колы без газа. Потери энергии надо срочно восполнять.
— Что нового? — спросил Дзимбээ.
— Принципиально нового — ничего, — ответил Анатолий, проглотив очередной кусок, — все то же самое. Картина преступления уже ясна…
— Это не преступление, — уточнил Дзимбээ. — Это война.
Анатолий пожал плечами.
— Разве война — не преступление?
— Давай не будем заниматься философией. Что здесь произошло?
Анатолий окинул внутренним взглядом весь массив информации, собранной роботами-ищейками. Пожалуй, они насобирали уже достаточно. Кое-что пока остается тайной, непонятно, например, как произошло первоначальное проникновение… но это уже мелочи. Анатолий вздохнул и начал говорить:
— Позавчера утром здесь еще были хозяева, супружеская пара с двумя детьми, один — мальчик лет четырех, вторая — двухлетняя девочка.
— Как ты определил? — удивился Дзимбээ.
— Вон та комната, — Анатолий указал пальцем, — была детской. В шкафу у дальней стены хранились игрушки, роботы обнаружили на полках следы низкокачественной пластмассы. На полу рядом с дверью следы мочи, форма пятна говорит о том, что там стоял детский горшок. Химический анализ показал наличие гормонального состава, характерного для организма двухлетней девочки.
— А мальчик?
— На унитаз установлено детское сиденье, а около унитаза подставка, чтобы ребенок мог писать стоя. Эти мерзавцы немного просчитались, они забыли забрать с собой сиденье и подставку, видимо, просто не подумали. Ни один нормальный родитель не оставил бы эти вещи, перебираясь на новое место.