Северные амуры

Кудряшов подтвердил серьезно, продуманно:
— Я то что — любитель! А наш есаул Буранбай и в песне, и в стихе, и в музыке — выдающийся мастер.
Вскоре ординарец-башкир принес невысокий, но пузатый кипящий самовар, чашки, раскинул скатерть, разложил тарелки с хлебом, сыром, маслом, вареным мясом, конской колбасой — казы. Хозяин и гости сосредоточенно занялись едою, но сразу после ужина и чаепития Кудряшов поблагодарил есаула и попросил разрешения удалиться, дабы не мешать разговору земляков.
Темнело. В домике было тихо, дремотно. Буранбай пересел на нары, к Кахыму, обнял за плечи и спросил участливо:
— А у тебя какие новости, кустым?
— Генерал-губернатор посылает в Петербург учиться.
Буранбай, казалось, позабыл о собственных бедах:
— Отлично, поздравляю!.. Не каждому русскому дворянскому сыну достается такое счастье. Петербург!.. А как отец?
— Отец-то согласен, но требует, чтобы я до отъезда женился.
— Ну и хорошо, женись, зови на свадьбу, — окончательно развеселился Буранбай.
— Сперва, агай, будь сватом, — попросил Кахым. — И просватай мне падчерицу Бурангул-агая.
— Сафию? Знаю. Красивая, благовоспитанная девушка, — одобрительно сказал есаул. — Но… — Он озабоченно призадумался, покрутил ус. — Но согласится ли отчим отдать за тебя Сафию? Начальник кантона хитер, да и алчный. Слышал я в Оренбурге, что он хочет отправить ее в Самарканд.
— Почему в Самарканд? Да разве Сафия из Самарканда? — растерялся Кахым.
— А как же, оттуда. Ее отец был богатейшим купцом. Бурангул-агай прослышал о его смерти от холеры, помчался в Самарканд, обольстил вдову и привез в Оренбург, а заодно с вдовою и ее деньги. Через ее капитал он и достиг должности начальника кантона.
— Ну а зачем теперь-то Сафию хотят увезти в Самарканд? — наивно спросил Кахым.
— Если он, Бурангул, разбогател, то, естественно, хочет породниться с еще более богатым и более могущественным — с самим великим визирем хана!
— И Сафия согласится уехать в Самарканд?
— Она подчинится отчиму.
— Несчастный я человек! — с отчаянием воскликнул Кахым, сжимая виски ладонями. — Все рухнуло, пропало!.. А я так надеялся на твою, агай, помощь. И отец говорил: «Согласится стать Буранбай-есаул сватом, дело твое, сын, выгорит!»
— Какой из меня сват? — криво усмехнулся Буранбай. — Себе-то не сумел жену просватать. Бурангул-агай — высокомерный. А впрочем… — Он задумался. — Надо попробовать!.. Рискнуть! — Он говорил все решительнее, все смелее. — И такие, как я, не лыком шиты. Если моя семейная судьба не удалась, так хоть тебя, кустым, осчастливлю.
— Отец и я — мы так верим в тебя, агай! — умоляюще сказал Кахым.
— Мне бы в самого себя поверить, кустым, вот тогда и увенчается мое сватовство свадьбой. Ну ладно, будем действовать!.. — Он встал, ударил изо всей силы шапкой по нарам. — Жми, кустым, прямым ходом в Оренбург! Постарайся встретиться там с Сафией, скажи ей открыто, что полюбил, что хочешь жениться. Ну а у меня, — он провел пальцем волнистую линию перед собою, — свои соображения и своя тактика. Значит, встретимся в Оренбурге. Только ты меня не торопи.
  
20
 
Сватовство Буранбая завершилось блистательным успехом: начальник кантона кряхтел, сопел, всячески отнекивался, уговаривал отложить окончательное решение до весны, но есаул наседал на него сокрушающе и тянуть с ответом не советовал… Были важные обстоятельства, о которых не говорили отчим Сафии и сват, но которые непрерывно вертелись у обоих на языке: Кахым отправляется по приказу князя Волконского в Петербург и вернется оттуда кадровым офицером; молодой князь Сергей всюду объявляет о благорасположении к Кахыму; сват Буранбай — есаул, начальник дистанции, но еще существеннее — знаменитый певец и музыкант. Вот как много у свата было неопровержимых доводов, которые не назывались, но подразумевались.
И Бурангул сдался на уговоры, на увещевания свата.
Не щадя коня, Кахым, полупьяный от радости, поскакал в аул и заставил отца тут же запрягать в тарантас тройку, уже отдохнувшую, вошедшую в стать после гонки ее Азаматом. Ильмурзу облачили в ватный бешмет, посадили на подушку, ноги укрыли пологом. Праздничный костюм, вычищенный, отглаженный, повезли в сундучке. Конюх Азамата на козлы не пустил, а сам лошадей берег, но тройка словно чуяла срочность поездки в Оренбург и неслась вихрем.
 
В городе Ильмурза велел сыну не показываться до поры до времени и ждать на квартире сигнала, а сам поехал к Бурангулу. Начальник кантона встретил старшину юрта и будущего свата достойно — вышел на крыльцо, обнял, приветствовал добрым словом.
В честь сговора они выпили из одной чаши по очереди кумыс, особо тщательно приготовленный к столь знаменательному событию, и Бурангул принял в свои руки обе руки Ильмурзы, крепко пожал и заявил:
— С этого мгновения мы — сваты, и твой сын — мой зять, а моя дочь — твоя невестка!
— Аминь! — набожно произнес Ильмурза. — Пусть Всевышний дарует нашим детям счастье, благополучие, изобилие!
Так закончилась церемония провозглашения ими друг друга сватами, и Ильмурза, отец жениха, по древнему обычаю завел деловой разговор:
— Спасибо, кода [20], большое спасибо тебе, что выходил, вырастил, воспитал такую красивую, благонравную дочь. По законам шариата полагается выкупить красавицу, заплатить за ее чистоту калым. Именно из-за этого я впервые переступил порог твоего дома, а ты любезно принял меня. Нам нужно сейчас договориться о размере калыма.
— Сам понимаешь, чего стоит дочь начальника кантона, — с непререкаемым достоинством, слегка в нос, сказал Бурангул.
— Назови свою цену.
— Сто лошадей, двадцать коров, пятьдесят овец, четыре шелковые рубахи, пару сафьяновых сапожек, платок самаркандский, шаль пуховую оренбургскую. Вот и ударим по рукам.
Ильмурза так и покачнулся.
— Не дорожишься ли, кода?
— Прошу по обычаю, по совести, как и положено, — высокомерно сказал Бурангул и пристально посмотрел на потолок горницы.
— Да ты меня разоришь, кода! — жалобно протянул Ильмурза.
— Ну, сват, тебя и две свадьбы сына не разорят, — хитро улыбнулся Бурангул.
Ильмурза, сам того не ожидая, самодовольно ухмыльнулся: значит, начальник кантона чувствует силу его богатства.
— Так-то оно так, но все-таки, — торговался он для порядка.
— Учти, сват, платья, рубахи, платок, шаль, сапожки вернутся в твой дом вместе с Сафией. Чья теперь Сафия? Твоя невестка.
— Скота, ой скота много требуешь! Скости!
— Скот пойдет на свадебное угощенье, а не в мои загоны.
— Но мы тебе, сват, и сватье подарим по лисьей шубе! Отменные лисы, зимнего отлова, волос крепкий, цвет — золото с янтарем!.. Коров хоть не требуй!
Торговались до седьмого пота, наконец Бурангул уступил:
— Быть по-твоему, кода, перебьемся без коров.
— Да благословит твою доброту Аллах! — просиял Ильмурза.
С калымом уладили, приступили вдвоем к чаепитию.
Начальник кантона, дабы показать свату свою образованность, завел разговор о свадебных традициях башкирского народа — вот и повод блеснуть историческими познаниями.
— В старину башкиры не женились на татарках, но когда царь Грозный покорил Казанское ханство, татары хлынули на башкирское приволье, охотно роднились с нашими родами, чтобы заполучить тучные кочевья. Белый царь татарам не доверял, подозревал их в коварстве, — это наши джигиты всегда честно воевали за Русь.
При этих словах Ильмурза многозначительно поджал губы.
— По царскому указу брак башкира с татаркой разрешал в особых случаях казанский губернатор. За такое разрешение джигит отдавал казне в драгунский полк лошадь. А кто женился без разрешения губернатора, тот отдавал три лошади. А если женился дважды на татарках, то подлежал ссылке в Сибирь.
 
— У-у-у! — с ужасом протянул Ильмурза.
— Запрет запретом, а кандрыкульские, альметьевские, мензелинские, пермские башкиры всегда женились на татарках. И правильно поступали! — солидно заметил Бурангул. — Вера у нас единая, обычаи одинаковые да и языки сходные. И земли пока хватает.