Возвращение (СИ)

- Мин жель, у меня новости плохие.
- Неладно что? - выглядел Истерман уныло. Фёдор поневоле обеспокоился.
- Я сейчас из Пыточного приказа. Рассказал тать, что наняли из подворье Заболоцких поджечь. А когда загорится оно - найти девку с рыжими волосами и зарезать ее. Две там будут - так обеих, для надежности. Чай, в суматохе и не заметит никто...
Фёдор так кубок кованый сжал - серебряная ножка покривилась.
- КТО?!
- А вот заказчика они и не знают. Пили в кабаке, подсел человек, а какой он? Да кто ж знает... из-под капюшона борода седая, да пришептывал странно, вот и все приметы.
- Найти! - рыкнул Фёдор. - Я с него шкуру сам драть буду...
- То понятно, мин жель, а с кого драть-то? Может, и борода та прилеплена, и не мужик то, а баба... всяко могло быть. Наемник, Бровка его кличут, и сам не понял.
- Что за кабак? Пусть ищут!
- Понятное дело, мин жель. Искать будут, а найдут ли?
- Так что ж делать? Сегодня поджечь хотели, а завтра? На улице встретят, она и ахнуть не успеет!
- С батюшкой ее поговорить. Боярин Заболоцкий небогат, а вот ты помочь тому горю можешь. Охрану какую у брата попросить... не стрельцов, конечно. Так, чтобы не видел никто... Самой Устинье объяснить, что одной ей впредь никуда выходить не надобно, только с сопровождением. Сделать-то можно, делать надобно.
Фёдор постепенно успокаивался.
- Сделаю, Руди. Твоя правда, так и надобно.
- А уж как отбор пройдет, да ты ее своей невестой назовешь, там всяко проще будет. Никто уж на нее косо не посмотрит.
Фёдор кивнул.
Про порчу никто из них и не знал, не сказал боярин. Была холопка - и нет ее. И все тут.
Руди, конечно, честным с Фёдором не был. И отбор сам, и потом, что будет... да убрать Устинью захотят, чего тут сложного? Это в любой стране так. И травят соперниц, и наемников подсылают, и главное-то что?
Что ничего от того не изменится. Отравишь ты соперницу - и что? Тут же мужчина на тебя и запрыгнет? Размечталась... да десяток причин найдется, сорок других баб, а коли и сложится у тебя все, так потом намаешься. Руди и не такие истории знал.
Видел, слыхивал, в иных и сам участвовал. А уж сколько при королевском дворе интриг... даже не за внимание короля! За ШАНС обратить на себя его внимание. Просто шанс. А уж как получится... да Бог весть! Но кто ж это дуракам разъяснит? Некоторым хоть кол на голове теши, толку не будет. Разве что топор затупится.
Это только первые ласточки, а сколько их будет еще! Представить страшно.
Но Фёдору Руди про то не сказал. Ни к чему ему такие знания. Не надобно.
***
Стон и вой стоял в палатах царских.
- ДАНЕЧКА!!! БРАТИК МОЙ ЛЮБИМЫЙ!!!
Кто б царицу упрекнуть осмелился?
Горевала она искренне, на тело брата кидалась, платок сбился, кудри каштановые, получедые, рассыпались, слезы потоком лились.
- ДАНЕЧКА!!!
Что хочешь скажи про Любаву.
Стерва она, гадина редкостная, и жалости в ней, как на гадюке шерсти, но братика любила она всей душой.
Сына - да брата, больше у нее общей-то крови ни с кем и не было.
А тут...
Даже Борис мачеху пожалел, по плечу погладил.
- Убийцу искать будем, царица. Авось, не останется ворог безнаказанным.
- Убийцу?
- Заказчика. Рука - что? Посмотрел я рану, такое абы кто не сделает, такого человека разве за большие деньги наймешь.
Царица снизу вверх посмотрела. Красивые у нее глаза, даже сейчас красивые.
- Боря... - дрогнул голос, изломался. - Найди татя! Век должна буду! Не прощу, никогда не прощу... род прервался!
Борис промолчал.
А что можно мачехе сказать? Хоть и не любил он ее, да жалко! Боярина Данилу?
Нет, не жалко. Было в нем что-то такое... гадковатое, липковатое. Не нравился он Борису никогда. Вроде как и сверстники, а дружбы не было. Хотел отец, чтобы Данила в свите Бориса оказался, да наследник резко против был. Так и затихло...
Данила за Истерманом таскаться принялся... вот кого расспросить, кстати!
А Любаве что скажешь?
Род прервался? Кто ж тебе мешал-то, дурища? Давно б женила брата, не ослушался б.
  
- Когда незаконное дите у него найдется, о котором точно известно - разрешу ему род продолжить. Прикажу взять, воспитать - не прервется род твой, государыня.
Любава кое-как на колени встала, взяла руку Бориса, губами коснулась. Впервые, за столько лет...
- Яви милость, государь. Сама расспрошу, как найду, тебе скажу.
- И заказчика поищем. Не оставлю я это дело. Может, не в один год, но сыщем супостата.
- Благодарю, государь.
Сейчас Любава не лгала. Перед лицом смерти все забылось. Куда и неприязнь к пасынку делась?
Найдет он татя, точно найдет!
Любава ТАК хотела в это верить... она просто - верила.
- Патриарха прикажу позвать, пусть сделает все, как дОлжно...
- Я уже тут, государь.
Многое о Макарии сказать можно бы. И въедлив, и фанатичен, и сварлив без меры...
Но долг свой он четко знал. К царице подошел, встать помог, обнял ее...
- Не плачь, чадо, душа его нынче у Престола Господня...
Любава зарыдала уже на плече патриарха, а Борис решил, что сие не отступление, а военный маневр. И ретировался.
Поговорить, правда, с Истерманом. Вот кто может знать больше о Даниле.
***
Боярин Заболоцкий к обеду только-только глаза продрал. Тяжелая ночь выдалась.
Это Устинья сделала самое умное, что могла - пошла, да и спать легла. А вот боярину солоно пришлось.
Сначала лекарь Михайле рану зашил. Потом перевозить его запретил, рану тревожить, хотя бы дня три. Пришлось его на боярском подворье устраивать, а к царевичу - а кого тут отправишь? Чай, царевич, не абы кто.
Пришлось заботы о раненом боярыне поручить, а самому ехать.
Царевич тоже дома не сидел нашелся на лембергской улице, у Истермана в гостях. Ему боярин все и рассказал. Упал в ноги, кланялся, благодарил.
Когда б не Михайла - погорели бы.
Точно.
Фёдор как услышал - трость сломал. Тяжелую, черного дерева... просто руками - и хрясь! Только щепки в разные стороны полетели. Боярин аж шарахнулся, но Руди его перехватил, успокоил. Понятно же, не на боярина гневаются, на татей.
Потом посланцы царевича отправились на двор к боярину.
Одного татя сволокли в мертвецкую, второго отдали в пыточный приказ. Понятно, пользы с них мало будет, ну а вдруг? Это ж не просто так поджигать шли, это точно на Устинью целили. Из-за царевича...
А это уже дело государево. Можно 'Слово и дело' кричать.
Заодно и царевич на подворье заехал к боярину. Приказал не чиниться, сразу к Михайле прошел... тот, бедняга, с лавки встать хотел, так Фёдор его мигом обратно уложил, придавил, благодарил за смекалку и за помощь.
Перстнем с руки пожаловал, а там, может, и еще чего будет.
Боярин тоже дураком не был, видел, как Аксинья на красавца поглядывает.
Ну так посмотрим... все ж Ижорский, не абы кто. Ежели будет у него вотчина, доход какой, так за него и Ксюху отдать можно будет. И Михайле с царевичем породниться выгода прямая.
Подумаем...
Царевич уехал - сынок домой пожаловал.
Служба, понятно, а все ж пораньше бы его... а то приехал - на готовенькое. Боярин махнул рукой, спихнул все на сына - и тоже спать пошел.
Подождут все дела до утра. А лучше - до обеда. Ему уж не семнадцать - резвым козликом скакать...
Справедливости ради, выспаться боярину дали. И обед для него сразу накрыли, и его любимые пироги с вязигой приготовили.
А как наелся боярин, как успокоился, так и явились к нему деточки.
Устя и Илюшка.
- Батюшка, позволишь слово молвить?
Боярин на сына посмотрел, живот погладил.
Гневаться неохота. Хорошо пироги легли.
- Говори, сынок.
***
- Батюшка, - Илья смотрел почти отчаянно. - Знаю я про Марью Апухтину. И про дочку ее тоже знаю. Устя сказала.