Возвращение (СИ)

Такой она себя нечистью чуяла! Вот как так-то?
Почему тот же Истерман лжет, как дышит? И сегодня он за свою ложь никакого наказания не понесет. Хотя и она все знает, и Фёдор, надо полагать, знает. Ой, не просто так он сюда заявился спозаранку!
А она ведь не солгала ни единым словом. А чувствует себя сейчас отвратительно.
За что?
Кто придумал совесть?!
- Радуешься, сестрица?
Устинья отняла ладони от лица.
Напротив стояла Аксинья, и глаза у нее были злющие. Да на что она сейчас-то ярится?
- Сестрица?
- Ты меня так не зови! В палаты царские хочешь? Да?!
- Не хочу. Ни к чему они мне.
- Врешь! Я ваш разговор слышала!
Когда б не была Устинья так измотана, может, и устроила бы она сестрице трепку. А сейчас ее едва на пару слов хватило.
- И что?
- Царицей стать метишь?
- Борис на троне, не Фёдор.
- Так и что?! Долго ли царю помереть?!
Возмущение Аксиньи оборвалось такой затрещиной, что у девицы зубы лязгнули. А боярыня Евдокия ухватила младшую дочь за косу, да как принялась трепать...
- Замолчи, дурища! Не ровен час, услышат тебя, а что тогда с нами всеми будет?
- Маменька?
- Молчи, дрянь неудельная! Не дай Бог, скажет кто, что ты на царя злоумышляешь, поносные речи говоришь. Тут и холопом быть достанет. Крикнут 'Слово и дело' - и сволокут тебя в подвалы. А там ты и сама во всем признаешься! Умолять будешь, чтобы хоть помереть дали без мучений!
Аксинья дернулась, едва не оставив у матери в руках половину косы.
- Это Устька! Она...
Устинья едва не застонала.
Да что она-то?
Что жива? Что старшей родилась? Что Фёдору приглянулась? ЧТО?!
- Она-то в палаты поедет! А я?!
- Я и о тебе просила. И о матушке. Приличия ради, - едва выдавила Устинья.
В голове шумело. Хорошо еще, сидела, не то упала бы.
Боярыня посмотрела на дочерей. Подхватила старшую, а младшей приговорила холодно и жестко. Оказывается, и так она умела.
- Я перед царицей извинюсь. Лично. Скажу, что младшая моя дочь ликом дурна и нравом глупа. Пойдем, Устя, отведу я тебя в светелку. Не дойдешь ты сама. А ты, Ксюха, иди, кур покорми.
- МАМА!!! - взвыла раненой волчицей Аксинья.
Но Евдокия Фёдоровна уже не обращала на нее внимания.
В дверях появилась Дарёна, кинулась к Усте, подхватила с другой стороны, заворкотала, захлопотала, сунула девочке своей ковшик в руки... Устя пару глотков едва сделала.
Ноги подкашивались.
Дошла до светелки кое-как, упала на лавку - и словно черным покрывалом ее накрыло.
Ни думать, ни решать... ничего ей сейчас не надобно. Вот только лежать - и дышать. Всю ее эта ночь высосала. Не успела силы восполнить, наново их тратить пришлось. Вот и упала.
И не чуяла, когда с нее одежду снимали, когда одеялом пуховым укрывали. Вытянулась ровнее, руки под голову подсунула.
- Спит...
Боярыня переглянулась с нянькой - и обе вышли на цыпочках.
Пусть спит чадушко. Заслужила, умничка, красавица...
***
Во дворе боярин гостей провожал.
До ворот дошел, поклонился, гости в ответ поклонились, верхом сели, да поехали. Тоже уважение проявили.
А как ворота закрыли, боярин к жене повернулся.
- Что Устинья?
- Спит. Упала без сил, Дарёну я с ней оставила, а сама с тобой поговорить хочу, Алешенька.
- О чем, Дуняша?
- Беда у нас может быть, Алешенька. Большая беда.
Боярин тут же серьезным стал. Его жена такими словами зря кидаться не станет. Только когда и правда - край пришел.
- Что случилось, Дуняша?
- Я к Устинье пошла, как царевич вышел. О чем он сказал, боярин?
- Тебя к царице пригласят. Так ты дочек с собой возьми. Пусть в палатах побывают. Царевич Устинье обещал.
- Он ей в любви признался, Алеша. А Устя, умничка наша, сказала, что ничего ей не надобно, только бы Фёдора узнать получше. Долг ее родителям повиноваться, да жить ей не с долгом придется, с человеком.
- Умна у нас дочка.
- Ей, Алешенька, весь ум и достался, что на двоих отмерен был. Знаешь, что Ксюха ей сегодня высказала? Мол, Устя только о себе думает! Могла бы и сестру в палаты взять. Подслушивала она, да всего не поняла. А как Устя ей ответила, что вместе они поедут, так Аксинья с цепи сорвалась, и поносные речи на государя нашего говорила.
  
- Ты в уме ли, Дуняша?
- Я в уме. А вот Аксинью я в палаты не возьму. Злоба ее точит, зависть к сестре. Ляпнет что - вреда не оберемся.
- Я из нее дурь-то повыбью, - встопорщил короткую бороду боярин. Длинная у него отрастала, да получалась навроде козлиной. Приходилось стричь ее так, чтобы шею до середины закрывала. Тогда она и вид имела.
- Повыбей, муженек. Каша березовая ей только в пользу пойдет. А только и брать я ее пока побаиваюсь. Дури в ней много... ляпнет чего - и стыда не оберемся, и горя.
- Справимся, Дуняша. А с Устей ты тоже поговори. Когда удастся ее брак с царевичем, то честью великой для нашего рода будет.
Боярыня кивнула.
- Поговорю. Позднее. Как она в себя придет, так и поговорю.
Боярин кивнул - и отправился на задний двор.
Аксинья, говорите?
***
Когда позади осталось не то три, не то четыре улицы, Фёдор придержал коня. Подозвал к себе Истермана.
- Руди, тебе сегодня повезло.
- Знаю, Теодор.
- Никогда так впредь не делай.
- Мин жель, когда б я не для тебя старался...
Руди уже почти успокоился.
Устинья жива, Фёдору она ничего не рассказала, да и что она знать-то могла? Правильно, ничего!
Вот ничего Руди и не будет. На первый раз.
Наверное.
- Знаю. Потому и не гоню от себя. Но еще раз случится - не помилую.
Руди согласно кивнул.
- Твой приказ - закон, государь.
- Вот и не забывай о том, - бросил Фёдор.
- Когда позволит царевич слово молвить...
Про Михайлу все забыли, а вот он в стороне от событий не остался.
И попросту расспросил холопов! С собой Илья никого не взял, ну так боярыня позаботилась, нужный слушок пустила.
- Позволю? - заинтересовался Фёдор.
- Устинья Алексеевна от татей сбежала, когда на них медведь напал. Поняла, что другого случая не будет, и в лес кинулась.
- Так.
- Вышла к Ладоге, а потом и к городу. В пригороде остановилась у одной семьи, весточку домой послала, чтобы по городу в обтрепках не идти, не позориться.
- Разумно, - согласился Истерман.
- Царевич, не вели казнить, а только отправил бы ты ей ее потерю? Небогаты Заболоцкие, а иголки тонкие, шелк да стеклярус иноземные, я чай, денег стоят немалых?
Фёдор согласно кивнул Михайле.
- Ты предложил - тебе и выполнять. Денег дам. Сходи в торговые ряды, купи потребное, да и отвези боярышне.
- А...
- А ее потерю мне отдай. Ни к чему мне, чтобы она на Руди гневалась.
- Неуж не догадывается она?
- Не твоего ума то дело, - рыкнул Фёдор.
Михайла хлюпнул носом, утер слезу, скатившуюся из глаза.
- Прости, государь. Язык болтливый...
- Не догадывается, - снизошел до ответа Фёдор. - Со мной она ни о чем таком не говорила.
Михайла подумал, что это как раз говорит об уме Устиньи. А что там Фёдор...
Да любая ворона на заборе - и то его умнее. Но промолчал.
Сказано - купить?
Съездит, и купит. А может, и с боярышней парой слов перемолвится?
- Государь, не хочешь ли боярышне грамотку какую написать? А я б и передал?
- Молодец. Напишу, - кивнул Фёдор. И пришпорил коня.
Руди смерил Михайлу подозрительным взглядом, получил в ответ невинную улыбку, и успокоился. А зря.
Михайла просто не собирался тратить силы на живой труп. Он Истермана приговорил, осталось только убить. Так-то...
***
- Тятенька! Пожалей!!! Нееееет!!!
Вопли неслись над двором.
Боярин наблюдал за тем, как неразумную дочь порют плеткой. И не спешил останавливать порку.