Возвращение (СИ)
Устя поморщилась.
Царевича... дал уже! Отворотясь не насмотришься!
- Али не по норову он тебе? - прищурилась Настасья.
Почему Устя откровенничать решила? Она и сама не знала.
- Мое дело отца слушать. А люб, не люб... что у меня воли, что у тебя.
- И то верно, боярышня. Неуж не люб тебе другой никто? Сестра твоя - та себе милого дружка нашла, а ты, смотрю, нет.
- Сестра?
- Не знала ты?
Устя головой качнула.
Прабабушка говорила про Аксинью, да Устя попросту забыла. Тут все одно к одному и легло. Батюшка приехал, прабабушка уехала, потом боярин Раенский с визитом... теперь вот, все подворье на ушах стоит. Платья шьют, суетятся... Аксинья и из головы вылетела.
- Я и не подумала. Говори, что знаешь?
Настасья тоже таить не стала.
- Знаю. Встречаются они малым не каждый день, на сеновале.
- Ох, Ксюха!
- Вроде как до бесчестья у них не дошло. Но Егор...
- Егор тоже знает?
- Тут такое дело, боярышня...
Настасья рассказывала честно.
Конюх Егор ей люб был давно. Только вот он холоп, она холопка, над ними боярская воля. Куда тут денешься. А потом еще люба она оказалась боярину.
Егор тогда чуть с ума не сошел, Настасья его кое-как утешала. Говорила, что натешится с ней боярин, да и выкинет. А коли сейчас попробовать у него игрушку отбить - пропадут они оба.
Егор умом все это понимал, а сердце-то не каменное!
Вот и бегала к нему Настасья, боялась, что любимый натворит что-нибудь... а бегать-то как? Скажет кто боярину, что полюбовницу он с конюхом делит - обоим головы бы не сносить!
Приходилось таиться, да по сторонам оглядываться.
Вот, в одну из ночей Настасья и заметила Аксинью. Которая точно так же кралась, оглядывалась - и направлялась на сеновал.
Какая бы женщина устояла?
Настасья исключением не оказалась. Егор ее в ту ночь не дождался, Настасья занималась более важным делом. Подсматривала и подслушивала.
Как она поняла, Аксинья и Михайла...
- КТО!?!
Устинье чуть дурно не стало.
- Михайлой она его зовет, боярышня.
- Оххххх...
- Никак знаешь ты его?
- Волосы светлые, глаза зеленые, высокий...
- Глаза не видела, темно было. А волосы светлые и высокий. И вроде как из царевичевых ближников он, сам говорил.
- Он...
- Боярышня?
Устя дышала. Ровно и размеренно.
- Ты... уффф говори, Настасья. Уффф... Слово даю, уфффф, молчать буду. Уфффф... Дурной то человек...
Настасья только головой покачала.
Чудит боярышня. А и то, коли сестра с каким поганцем свяжется, тут всем достанется.
- Он ей рассказывает, как любит. И она ему тоже. Целуются иногда. А вот до греха плотского у них вроде и не дошло. Она бы и не против, да он останавливает.
- Сволочь. Уфффф...
- Может и так, боярышня. Встречаются они не так, чтобы часто, но раз в пять - десять дней увидятся обязательно.
Устя медленно кивнула. Сердце чуточку успокоилось, черный огонь внутри больше не обжигал.
Ах ты ж мразь такая!
Что ж ты с моей сестрой-то делаешь?! Ненавижу, Жива-Матушка, как же я его НЕНАВИЖУ!!! До крика, до безумия, до черной волны, которая застилает разум, стоит только ту последнюю ночь вспомнить - и вой к небу рвется, ровно волчий.
Не спущуууууу!
Не прощууууу!
И за сестру - тоже спрошу!
- Как Михайла на подворье к нам попадает - знаешь?
- Нет, боярышня.
- Настя... вот что. Три рубля хочешь? На обзаведение?
- Хочу, боярышня.
- Узнай, как он на подворье попадает. Попроси Егора своего поглядеть за Аксиньей, и сама постарайся. А за мной не пропадет.
- Я вам и так отслужу, боярышня. Вы нам с Егором жизнь спасли.
Устя коснулась руки холопки.
- За то, что я сделала, Настасья, ты со мной полностью расплатилась. Я тебе должна.
- Поговорю я с Егором. Они уж дней шесть не виделись, со дня на день должны.
- Хотела бы я их застать. Раньше, чем батюшка...
Настасья задумалась.
- Не знаю, боярышня. Я с Егором поговорю, а дальше - только молиться и останется.
Устя кивнула. Можно и помолиться. Но Михайла...
Аксинья...
Да что ж она, дурочка, не думает ни о чем?! Он же... она же...
Матушка-Жива, да что ж это делается-то?!
***
- Боренька, нельзя нам сегодня. Разве что рядом полежим...
- Маринушка моя. Мне с тобой всегда радостно, русалочка моя.
Царица Марина опустилась на кровать.
- Хоть побыть рядышком.
Борис тоже вытянулся на кровати, притянул супругу к себе.
- Ребеночка от тебя хочу, Маринушка. А лучше двоих или троих.
- Я ведь говорила, Боренька, не лгала тебе изначально. Я у матушки одна получилась. В роду нашем бабы поздно созревают, поздно рожают, но и старятся тоже поздно. Рожу я тебе еще... подожди чуточку.
- Буду ждать, сколько скажешь. Только сына мне подари. Или дочку, с такими же глазищами, как у тебя.
- Подарю, Боренька. Бог даст, и двоих подарю, и троих. Может, и мне на богомолье съездить? Ты поедешь в один монастырь, ну и я тут, рядышком?
- Расставаться с тобой не хочу. Даже на день, даже на час. Уж сколько лет вместе, а я без тебя сам не свой делаюсь.
Царица приподнялась на постели скользнула губами по губам...
- Я на пару дней, Боренька. Помолюсь, да и вернусь. Пожалуйста!
- Ну коли просишь...
- Отпустишь?
- Ждать буду.
- Любый мой....
Губы скользили по мужскому телу.
- Нельзя ведь. Грех это...
- Отмолю.
И губы скользнули еще ниже, вызывая довольный мужской вздох.
Ладно уж... семь грехов - один храм. И то... отмолим!
***
- Велигнев, я не просто так к тебе пришла. Разговор у меня есть.
- Слушаю, Агафья. Или тебя иным именем назвать?
- Называй Агафьей. Привыкла я, среди людей живу. Это ты в чащу ушел...
- Разве ж от тебя уйдешь? Ты и под землей разыщешь, коли надобно.
- А не было б надобности, я б сюда и не полезла. Ты меня послушай, Велигнев. Я не просто так пришла, я с другими поговорила. Пятьдесят лет назад в Россе было сто двадцать две священные рощи. Тридцать лет тому - восемьдесят шесть. Сейчас - сорок две. Не страшно тебе? Богиня ответ дала. За эти годы к ней пятьсот двенадцать душ ушло. Не простых, а НАШИХ. А всего-то нас хорошо, если тысяча наберется. И эти пятьсот смертей - они не от возраста, не от болезни. Это те, кого огнем и мечом извели, ядом и коварством.
- Агафья... всерьез ли ты?
- Смеяться будешь, я тоже не замечала. Как в тумане жила. Внучка у меня в силу вошла, я ее обучать начала, а она спрашивать. А как ответы я нашла, так и сама задумалась. Что происходит, Велигнев? Тебе многое ведомо, кто это может быть?
Обманчиво скромная пара.
Старушка в простом тулупчике и платке - и старик в одной телогрейке поверх холщовой рубахи, в портах полотняных, в лаптях. Даже без шапки, седые волосы в разные стороны торчат. Никакой в нем благостности, никакого величия.
Пока в глаза не поглядишь - и не поймешь, с кем столкнулся.
А как посмотришь...
Глаза у Велигнева голубые.
Ясные-ясные. Словно безоблачное летнее небо. Чистые и спокойные.
Только вот Агафья точно знала, не просто так его Велигневом прозвали. Вот и сейчас... голубые глаза начинали медленно темнеть. От зрачка - и все дальше, дальше, словно тучи на небо сходились.
- Не знаю я. Не думал. А ведь права твоя внучка. И еще кое-что случилось недавно, ровно мир дрогнул...
- Когда, Гневушка?
Велигнев время назвал, подумала Агафья.
- А мне в то же время Жива-Матушка приснилась, повелела к Устинье ехать.
- Неспроста это.
- Но... не моя ж внучка тут виной? Я ее силу видела, не злая она...
- Понятное дело. Но как-то причастна она к происходящему, не поговори ты с ней, и ко мне бы не пришла, верно?
- Верно, Гневушка.
- Может, и еще что хорошего от нее будет. Сейчас мы хоть задумались, что враг у нас есть, искать его надобно...