Возвращение (СИ)
О, легка на помине.
Боярыня Евдокия сегодня варила мыло. Наблюдала за девками. Сама, конечно, деревяшкой в чане не ворочала, но следила внимательно. Только упусти - мигом напортачат, дуры криворукие! А особенно Настька с Веркой!
Ладно-ладно.
Варить мыло - тяжело сложно и неприятно, поэтому боярыня выбирала для этого дела исключительно любовниц мужа. И поделом.
- Здравствуй, добрый человек.
- Боярыня, здравствуй. Прости, что без предупреждения. Я няньку вашу осматривал, Дарёну, когда ей на ярмарке плохо стало.
Боярыня чуть склонила голову.
- Благодарствую...?
- Имя мое - Адам Козельский, я родом из Латы. Боярин мой, Данила Захарьин, царицы Любавы брат, вчера приказал мне еще раз явиться, няньку вашу осмотреть.
- Почто ж такое внимание?
Хоть и нервничала боярыня, а голос у нее почти не дрожал.
- Боярин Данила мне не объяснил, боярыня. Я человек подневольный, приказали - пришел. С помощником.
Евдокия заколебалась.
Пустить?
Или не надо?
Но брат царицы Любавы? И Устя честно рассказала обо всем случившемся. Имени лекаря не упомянула, ну так она его могла и не знать. А про осмотр сказала. И что лекарь травы пить приказал - тоже. Вон, сама их заваривает, сама Дарёну поит.
И... Дарёна.
Кому нянька, а кому подруга лучшая, с малолетства рядом, так что боярыня только рукой махнула.
Семь бед - один ответ, да и что она супротив боярина? Прикажет его лекаря не пускать? Так она баба глупая... опять же, Дарёне и правда лучше стало. А муж все одно недоволен будет.
- Пойдем, Адам, провожу я вас обоих.
Адам поклонился. Через пару секунд и до Фёдора дошло, что надо склонить голову. Получилось плохо, чуть парик не слетел. Не привык царевич кланяться. Увы.
Повезло - боярыня на него уже не смотрела. Шла впереди, показывая дорогу.
Вот и светелка.
Лавки, сундук в углу, навроде бочки, окошко с цветными стеклами, роспись по стенам с цветами и птицами. На одной из лавок лежит Дарёна Фёдоровна, на второй сидит Устинья, при свете лучинки читает няньке жития святых. Можно бы и без лучинки, но с ней виднее.
Фёдор так и впился в нее глазами.
Какая ж она... настоящая!
Вроде бы и ничего такого особенного, рубаха небеленого полотна, сарафан серо-зеленый, но какая ж она красивая! Рыжеватая коса по лавке стелется и на пол спадает, тонкое лицо освещено лучиной, тихий голос успокаивает... так бы и сел у ее ног. И сидел бы, и слушал, и ни о чем не думал.
Устинья замолчала и подняла голову.
И тут же встала, поклонилась в пояс.
- Маменька. Уважаемый лекарь...
Адам расправил плечи, и Фёдор почувствовал ревность. Ишь ты... и этот еще! Да чего все на нее смотрят?! Это - ЕГО!
***
Фёдора Устя признала сразу. Он мог десять париков нацепить, мукой с ног до головы обсыпаться, и сажей сверху покраситься - она бы не перепутала. По запаху.
Пахло от ее бывшего супруга.... Она не знала, как назвать этот запах, но он был жутко неприятным. Вот именно для нее.
Не для всех. Вроде бы не резкий, не вонючий, но до того неприятный, что после его ухода, она вскакивала, как была, в темноте, срывала с себя рубаху, хватала кувшин с водой и остервенело терла мокрой тряпкой свое тело. А еще приказывала девкам перекладывать вещи ароматными травами. Вроде бы от моли, но на самом деле - полынь, пижма, лаванда и прочее хоть немного отбивали этот запах.
Что его сюда привело?
Лекарь тем временем поклонился в ответ. И Фёдор тоже согнулся, неловко, словно куклу-Петрушку за ниточки дернули.
- Боярышня, меня боярин Данила попросил явиться сюда, да и лечение проверить.
- Передай боярину нашу благодарность, Адам. Когда б не его помощь и не твои умения, пропали бы мы с нянюшкой.
Евдокия аж рот открыла.
И это - ее дочь? Разумно так отвечает, спокойно, словно привыкла она к таким разговорам!
- Благодарствую, мил-человек, - подала голос и Дарёна. - Легче мне от твоих травок, скоро и на ноги встану. Устяша, вишь, настаивает, что мне еще пару дней полежать надобно.
- Вы позволите вас осмотреть? - не стал вдаваться в споры Адам.
Раздражение чуточку улеглось. Все верно, его принудили сюда пойти. Еще и царевич... его только не хватало! Но хотя бы боярышня понимает, что к чему, и ведет себя уважительно.
Лекарь шагнул вперед, и принялся осматривать няньку. Просил поднять руку, повернуть голову, плюнуть в стакан, разглядывал слюну на свет...
Боярыня следила за его действиями.
За Дарёну она волновалась...
И никто из присутствующих не заметил, как Фёдор сделал шаг вперед, и в ладонь Устиньи скользнул клочок бумаги.
Устя его больше от неожиданности взяла. А потом аж задохнулась.
Вот наглость какая!
Ту жизнь ей загубили, теперь и эту хотят?!
Да не бывать такому!
Устя отшатнулась - и поднесла руку к лучинке.
Фёдор сжал кулаки, сверкнул глазами... чего ему только стоило сдержаться. Клочок бумаги, тоненький, только голубиную почту на таком писать, вспыхнул и прогорел в мгновение ока. Устинье чуточку пальцы обожгло, но она даже не поморщилась, только пепел смахнула с руки.
Может, и случиться бы скандалу, да хлопнула дверь и влетела в комнату Аксинья.
- Устинья! Маменька? Ой, а...
- Аксинья! - рыкнула боярыня. Ухватила родимое чадо за косу и потянула из комнаты. Вот еще новости - так-то врываться? Ни степенности, ни почтительности, ни воспитания. Явно услышала, что лекарь пришел, и примчалась любопытничать. Ой, не ту дочку она розгой выдрала!
Не ту!
Исправить, покуда не поздно?
Аксинья пискнула, но за матерью пошла молча. Когда боярыня начинала гневаться, даже отец останавливался. Иногда.
Устя сделала демонстративно шаг так, чтобы ее и лекарь видел, и няня. Вот еще не хватало!
Сегодня он записочки передает, а завтра что? Не нужен он ей! Не надобен!
Фёдор зубы стиснул так, что на скулах желваки заиграли, но сказать ничего не успел - Адам повернулся к Устинье.
- Боярышня, я должен высказать тебе свое восхищение. Когда б за всеми больными так ухаживали! Дня через два твоей няньке можно будет уже вставать. Следов падения я не вижу, выздоровление идет превосходно!
- Благодарствую на добром слове, - Устя поклонилась. - Но без тебя, лекарь, я б не сделала ничего. Когда б не твои травы, не твоя помощь - нянюшке б куда как хуже было. Я - что, я только делала, как ты скажешь, а на это много ума и не надобно.
Вернулась боярыня.
- Что с Дареной, лекарь?
- Боярыня, я могу лишь восхищаться. Боярышня Устинья сотворила истинное чудо! Я не ожидал такого быстрого восстановления, в таком-то возрасте больной! Но телесные жидкости прозрачны, руки и ноги двигаются свободно, стесненности при дыхании не возникает...
Боярыня поняла только одно: Устя выходила свою няню. И Евдокия наградила дочь благодарным взглядом. Вслух она ничего не скажет. Но... запомнит.
- Надо ли что-то еще сделать, лекарь?
- Боярыня, можно продолжать то же лечение. Боярышня справилась великолепно.
Устинья поклонилась, потом отошла к Дарёне, и принялась поправлять на ней одежду.
Фёдор сверлил ее взглядом, но молчал. А потом и уйти пришлось, потому как лекарь все сказал, и дольше задерживаться стало невозможно. Пришлось кланяться, прощаться, пришлось убираться восвояси.... И только пройдя улицу, только сев в карету, Фёдор дал себе волю. С гневом сорвал с шеи короб, грохнул его о пол так, что Адам с криком подхватил свое сокровище, и принялся перебирать - не разбилось ли чего?
Но все вроде как было цело...
Как она могла?!
Она записку даже не прочитала!
А Фёдор старался, составлял, писал... не так уж и много он написал, ну и что.
Устинья, свет мой, выйди ночью во двор, к березе.
А когда вышла бы, он специально так написал. Он бы и пришел, и перелез... уж договорился бы со сторожами! Ладно, этот... как его... Михайла договорился бы! Он уже пообещал!