Возвращение (СИ)

- Нет.
Глухо падает на пол замок. Распахивается дверь, и Михайла шагает внутрь камеры. Я и забыла, что он меня на голову выше, забыла, что сильнее...
- Иди ко мне, Устиньюшка. Не упрямься. Может, и уйдешь ты завтра к другому, но с моими поцелуями на губах гореть будешь!
- НЕТ!!!
- Обо мне думать будешь... всю душу мне вымотала, ведьма рыжая... ненавижу, люблю...
Я отбиваюсь, что есть сил, но справиться с ним не могу.
Мужчина намного сильнее, а сейчас еще и охвачен каким-то неистовством... хоть бы одежда другая, а то одна рубаха, под которой ничего нет.
Кричать не получается, Михайла накрывает мои губы своими, дыхание перехватывает, потом одна рука стискивает оба моих запястья, вторая ложится на горло, я чувствую спиной ледяной каменный пол - и приходит БОЛЬ.
Острая, резкая, словно кинжалом ударили.
Из глаз текут слезы, я даже не вслушиваюсь в шепот над ухом - как-то само получается...
- Всю жизнь... тебя одну... никого не видел... Устиньюшка...
И снова косы прижаты к полу. Отрезала бы, да завтра сами сгорят...
Когда все заканчивается, я даже не сразу это осознаю. Просто мужское тело рядом со мной становится каменно тяжелым, потом откатывается в сторону, а меня, напротив, притягивают наверх.
- Устиньюшка... хочешь - выведу тебя отсюда? Найду, что Федьке соврать, и кони за стеной ждут, и возок! Только согласись! Мы еще молоды, ты мне и деток родить успеешь, мне, не ему!
Это становится последней каплей.
Хватка на моих запястьях слабеет - и я что есть силы впиваюсь ногтями, куда попала. В грудь, полосую ее... жаль, сильно не вышло. Мне бы кошачьи когти, а не то, что сейчас, под корень остриженное.
- Прочь поди, холоп ненадобный! Или ты думаешь, что принудив - порадовал? Завтра гореть буду, о тебе и не вспомню! Ничтожеством ты был, им и подохнешь!
Михайла взлетает с пола.
- ТЫ!!!
Я улыбаюсь, почему-то чувствуя себя победительницей.
- Тело ты получил. И то силой, добром бы никогда не сбылось. А душу не тронь. Не любят таких, как ты. Не стоишь ты ни любви, ни презрения, ни памяти.
Ответом мне служит самое черное ругательство.
Михайла вылетает из камеры, звякает замок, а я начинаю смеяться. Зло, безудержно, до слез... пока шаги не стихают за поворотом.
Любовь!
Она и такая - любовь?
Смех сменяется слезами, потом отчаянием. Кажется, эта мразь мне рубаху порвала... что ж. Гореть за измену буду, так какая теперь разница?
А, никакой.
Жаль, даже если с костра правду прокричу, Федька мне не поверит.
А еще впервые мне жаль умирать.
Мне хочется мести. Хочется убивать, хочется отплатить за боль и отчаяние... за все эти годы никогда я такого гнева не испытывала. Горе было, отчаяние, безнадежность. Гнева не было.
А сейчас он есть. Такой горячий, что мне даже больно от него. Наверное, так и от огня будет...
- Как ты?!
Тихий голос вспарывает темноту. Я подпрыгиваю на полу.
- Ты... ты кто?!
В каменном мешке напротив вздыхают.
- Я - Верея. Волхвица.
И я вспоминаю.
- Ты... да, тебя привезли дней пять назад!
- Хотели еще тогда казнить. Не успели.
Я горько смеюсь в ответ.
- Уступи место царице, Верея. За мной пойдешь... Фёдор от крови хмелеет, своего не упустит.
И получаю такой же смешок в ответ.
- Смотрю, не он один тут одурел.
- Ты про Мишку? Вот шпынь негодный...
- Любит он тебя. Без ума и без памяти любит.
Я пожимаю плечами.
- По себе мой муженек слугу подбирал. Сам дрянь, и холоп у него пакостливый и подлый, разве что вороват не в меру. А уж кого он полюбит, той хоть волком вой. Любовь... тьфу! Не любовь это, желание присвоить, обладать, а коли не получится, так уничтожить. Не мое - так и ничье.
Глаза вновь привыкли к темноте, и я вижу, как Верея приближается к решетке.
- Ты молоденькая совсем...
- Да. Мне семнадцать.
- Мне уже почти сорок.
- Я знаю, Устинья Алексеевна.
Развожу руками.
- Уж прости. Моя б воля - ушла бы ты из этой камеры на волю. Может, хоть последнее желание завтра дадут? Попрошу за тебя...
Верея смотрит серьезно и жестко.
  
- За меня?
- Почему нет? Больше мне просить не за кого. Семьи нет, детей Богиня не дала, да и к лучшему оно. От свиньи голуби не родятся...
Ненависть сидит внутри. Она горячая, она темная и болезненная. Но ненависть эта не к несчастной обреченной девчонке. Ненависть к тем, кто походя сломал мою жизнь.
Муж.
Свекровь.
Михайла.
Могла бы - горло бы перегрызла... ненавижу, ненавижу, НЕНАВИЖУУУУУ!!! До воя, до крика, ненависть кипящей кислотой растекается по жилочкам, въедается чернотой под кожу, застилает глаза...
Верея о чем-то сосредоточенно размышляет. А потом...
- Не знала б я, Устинья Алексеевна, что ты царица, сказала б - одна из нас. Есть в тебе Матушкин огонь. Неуж не чуяла?
Я пожимаю плечами.
- Нет. Должна была?
- Может, и не могла... если только сейчас раскрылось, - бормочет девчонка. А потом... потом ее глаза вспыхивают огнями. - Скажи, матушка-царица, а отомстить тебе не хочется?
Еще часом раньше я бы покачала головой.
Ничего не хочу. Только покоя. Только тишины...
А вот сейчас... когда болит все тело, когда валяется на полу разорванная рубаха, когда в камере нестерпимо воняет мужиком, до которого я б щипцами не дотронулась...
Месть?!
Что бы я отдала за месть?
И приходит понимание.
Все бы отдала. Все и еще немножечко, только вот отдавать некому.
- Хочется. Только что я могу сделать?
- Ты - ничего. И одна я ничего. А вот вместе...
- Вместе? В этом месте... в монастыре...
- А это и неважно. Это последние несколько десятилетий монастыри камерами стали, а до того иными были. Достанет тут нашей силы. Ты только согласись!
- На что?
Верея смотрит шальными глазами.
- Я, Устинья Алексеевна, не царица. И рядом не стояла. А вот ты... смогла б ты все поменять, если на то воля Живы будет?
Я невольно задумываюсь.
- Все поменять?
- Дай руку, - отчеканивает Верея. И протягивает свою через прутья решетки.
Коридор узкий, мы соприкасаемся самыми кончиками пальцев. И на них начинает вдруг разгораться золотистое сияние.
- Не двигайся, - командует Верея. - Как на воле окажешься, найди любую волхву. В храм Живы сходи, она все объяснит. Я, последняя волхвица Живы, отдаю свою жизнь, смерть и посмертие! Матушкину силу отдаю, сестер силу отдаю, я последняя, я право имею! Отдаю для Устиньи Алексеевны! Пусть повернется КОЛЕСО!
Вспыхивает яркий золотой свет.
Я зажмуриваюсь, но даже сквозь зажмуренные веки вижу... или знаю...
Два тела сейчас осыпаются мелким черным пеплом.
Нас не сожгут завтра.
Мы уже умерли. Сегодня. Сейчас.
И это совсем не больно...
***
Чей-то голос словно сказочку рассказывает.
- Жила-была девочка. Умненькая и добрая. Матушку и сестер любила, батюшку и брата уважала и побаивалась. Хорошая такая девочка, правда, Устинья? Выбор отцовский покорно приняла, мужу ни словом не перечила, свекрови подчинялась, сердце свое на части когтями рвала, а все ж через покорность ту преступить не смела. Два раза жизнь свою повернуть не насмелилась, в чужие руки выбор отдала, да и руки те недостойными оказались. Себя сгубила, других сгубила, твоя то вина! Твоя! Ты покорствовала, а другие зло творили, ты видела, а не препятствовала. Девочка всю себя отдала, силы Живы отдала, Искру богини отдала, всю себя для тебя сожгла. А ты... Что ты выберешь? что сможешь? Ты сейчас на перепутье дорог, Устинья Алексеевна, тебе решать, тебе выбирать. Как сделаешь, так и будет. И больше шанса уж никто не даст.
Выбирай, Устиньюшка. Выбирай...
Ненавистное имя хлещет, ровно кнутом. Устинья кричит, отчаянно и яростно - и черный огонь под сердцем вспыхивает. Вспыхивает, обжигает, выдергивает ее в реальность.