Возвращение (СИ)

- Благодарствую, боярин.
- Может, не боярин я, барышня?
- Как же не боярин? Когда и одет роскошно, и ликом, и статью - как есть боярин?
Головы Устя упорно не поднимала. Боялась.
Полыхало под сердцем страшное, черное, мутное... Как хотелось УБИТЬ! Вцепиться пальцами в горло - и рвать, рвать, а когтей не хватит, так зубами добавить.
Нельзя. Нельзя покамест.
Ничего, она еще свое возьмет.
- Ну-ка, иди сюда. Чего стоишь, как пень дубовый? - заворчали за ее спиной.
Может, и ругался Фёдор на своего слугу нещадно, однако зря. Вот он, уже и носилки притащил. Конечно, не носилки это, просто две доски широких вместе сложили, да тканью обмотали, но хоть так! Нянюшку донести хватит!
- А ну, перекладывай... барышня, вы б няню-от отпустили?
Устя сообразила, что до сих пор одной Дарёну поддерживает одной рукой за грудь, второй за спину, сердцу биться помогает, и головой покачала. Руку одну убрала, второй няню за запястье перехватила. Веточка нагревалась, аж ладонь жгло!
- Нет! С ней пойду!
- Вот и хорошо, вот и идите. А мы покуда тут закончим, - пропел Фёдор. Жажда крови возвращалась на свое место, вытесняя слова Устиньи. - А ну, скидывай одежду, грязь подзаборная!
Устинья бросила в сторону Михайлы только один взгляд. Больше себе и движения ресниц не позволила.
Да, это был он.
Те же светлые кудри, те же зеленые глаза, смазливое лицо... все сенные девки по этим глазам вздыхали, слезы лили, да и боярышни некоторые, не без того.
Девок Михайла портил без счета. Вроде как, и ублюдков у него штук двадцать бегало. А с боярышнями всегда был приветлив, любезен... правда, как припомнила сейчас Устя, девок он предпочитал рыжих.
Гадина!
Да пусть тебя хоть тут с грязью смешают! Не пожалею!
И отвернулась, не замечая, каким светом полыхнули зеленые глаза ей вслед. И тут же погасли, потому что Михайла покорно встал на колени и принялся разоблачаться.
До голого тела. Бросая ветхую одежонку прямо себе под ноги. А что?
Бросишь в сторону, так тут же упрут, что он - людей не знает? Сам такой!
- Смотри, боярин! Нет на мне вины! В том и крест поцелую, хошь казни меня, а только нет у меня твоего кошеля.
Фёдор сдвинул брови.
И казнил бы. Да так жалко и гнусно выглядел голый и оборванный юноша, немногим младше самого Фёдора, что даже казнить его неохота было.
Настроение качнулось в другую сторону. От гнева - к жалости.
- Филька... кто там? Сенька? Найди ему место, возьму к себе, пусть с поручениями бегает. Раз уж оболгал его, безвинного...
- Боярин! Благодарю!!!
Михайла подскочил, и принялся обильно обцеловывать руку Фёдора. Со слезами и соплями, захлебываясь и причитая, что так благодарен доброму боярину, так благодарен... сам бы он, небось, и осень бы не прожил, потому как сирота горький, его и ветер обидит, и всякая ворона клюнет...
Фёдор слушал самодовольно.
До смерти слушать будет.
Любим мы тех, кому помогли. А если они еще и благодарны за помощь, и не устают о том напоминать... как тут не любить?
А все же...
- Надобно посмотреть, что там с барышней и ее нянюшкой. Да помочь чем. Хорошая девушка.
***
Устя шла рядом с носилками.
Держала руку нянюшки Дарены, вспоминала.
В тот раз было все иначе. Самовольно она сбежала на ярмарку, через забор перелезла. Повезло дурочке, никто обидеть не успел. Сегодня-то они с утречка пришли, а тот раз она после завтрака удрала, вот и задержалась.
Прийти на ярмарку не успела - ввязалась в беду.
Налетел на нее Михайла, сунул за пазуху кошелек - и шепнул спрятать. А она так ошалела, что только стояла, глазами хлопала. Чисто корова бессмысленная, которую на скотобойню ведут.
А за Михайлой уже и Фёдор поспешал.
Это тогда она не знала, что произошло, а сейчас-то.... За столько лет грех было не дознаться. Михайла на ярмарке Фёдора увидел, да кошелек у него и украл. А кто-то из холопов заметил.
Погнались за вором, клич кликнули... понял шпынь, что не уйдет, а тут Устя. И видно, что боярышня.
Это сейчас она одета, как девка-холопка, а тогда и сарафан на ней дорогой был, и душегрея, и серьги золотые в ушах, и лента с золотом в косе... дура же!
  
И кошелек спрятала.
И Михайла тот раз так же раздевался... только тогда кошелька у него не нашли. А в этот раз - вдруг да повезет? Вдруг да не вывернется?
Жаль только, она его казни не увидит, но за такое...
Она Фёдору даже простит что-нибудь. Такое... незначительное.
Аксинья догнала, тронула сестру за руку.
- Устя... с няней все в порядке будет?
- Да.
Это Устинья точно знала. Будет. Она постарается, и все у нее получится. Сказала же волхва, что сила Усте большая дана! Ну так пусть сила та на пользу ее любимым идет, и никак иначе!
- Устя... а кто это был?
- Не знаю, Асенька. Спросим сейчас. Скажи, дяденька, а как боярина зовут, который помог нам? Хочу за него свечку в храме поставить, да помолиться о здравии!
Филька хмыкнул.
- Неуж не узнали, барышни?
- Откуда бы? - изобразила святую невинность Устинья.
- Царевич то! Фёдор Иоаннович!
***
Михайла оглядывался по сторонам.
Незаметно, по-тихому. Как на ярмарке привык... нечистый его под руку толкнул, мошну срезать у дурачка. А видно ж его, такого!
Пришел, павлин щипаный, хвост распустил, шапка у него с малиновым верхом, собольей опушкой, сапоги такие, тятенька, небось, хозяйство продаст, так и то купить не хватит. Разве что один сапог!
Михайла уж навидался!
Он и сам не из простых свиней свинья, как-никак Ижорский. Только род-от у них многочисленный, одна фамилия и есть у Михайлы. А денег - нет, не дадут. Они ветка младшая, побочная, его отец и сам третий сын, и дед - четвертый, вот нынешнему боярину Ижорскому и получаются седьмая родня на кривом киселе. Сходить к нему, да попросить?
Ага, лучше и не вязаться.
Скажет еще, что ты его холоп, доказывай потом - да кому? За боярином сила, а за тобой что? У отца дом да мастерская крохотная, тулупами он торгует, сам товар возит, сам за прилавком стоит, братья по закупке крутятся, да по выделке шкур мамка и сестрицы ему помогают, где сшить, где чего еще...
Михайла в семейном деле не лишним бы оказался, да вот беда, руки у него быстрее головы завсегда были. Знал он за собой этот грех.
Вот вроде и не хочешь воровать, а руки сами тянутся. Там чуточку в свою пользу пересчитать, здесь копейку смахнуть...
Отец замечал - лупил Михайлу, да только проку с того не было.
Лупи, не лупи, отлежится и опять за старое. Мать плакала, сестры ревели, старший брат пинки да тычки отвешивал...
Все даром прошло!
Михайла и думать не стал, когда увидел на ярмарке скоморохов с медведем.
Тогда ему особо паршиво было, нещадно болела поротая задница, пел в желудке ветер, отец обещал, что вообще убьет, коли собачий сын хоть копейку украдет...
Мать ночью приходила, мазала синяки лампадным маслицем, чтобы быстрее прошло, причитала над сыночком. И как-то так получилось... дошли ее слова до мальчишки.
Денег у них нет. Кроме имени и нет у них, считай, ничего. Их теперь любой обидит. А ежели еще и слух об их семье пойдет, что нечисты они на руку... Михайле - что?
Он своровал, и не подумал. А она будет матерью воришки. Равно как Фенька, и Лушка. Кто на них тогда женится?
Михайла возьмет, да и уедет куда, он сейчас сам по себе, перекати-поле, а семья тут останется. И слава дурная о них пойдет, город-от маленький, и до боярина дойдет, а ведь фамилия у них с Михайлой одна, мало ли, что боярин сделает? Может, и вообще приказать засечь мальчишку на площади... а им тогда только с места сниматься, а куда, с малыми детьми? Пропадут они из-за вороватого сына, как есть - пропадут. Всю семью он изведет напрочь.
Михайла это понял.
И ушел.
Попросился со скоморохами, те и взяли мальчишку. А что? Смышленый, смазливый, с бойким языком - чего еще надобно? Кормили, конечно, впроголодь, зато ремеслу учили.