Право на жизнь (СИ)

Девочка оцепенела, пытаясь соотнести свои представления о родном доме с тем, что говорили ей ее прозревшие глаза.
Шершавые, покрытые речными ракушками стены были светлые, источающие тепло. Задернутые наглухо занавеси на окнах — бледно-холодные. Вытертые подошвами многочисленных сапог медвежьи шкуры на полу — грязные, темные, как и обитые фетром тяжелые кресла.
Кровь тоже была темной. Несмотря на сопровождающиеся руганью усилия двух лекарей, она пузырилась на ранах, стекала по судорожно вздымавшимся ребрам, собиралась в густые лужицы на столе, падала на пол.
Кап, кап, кап.
Дыхание слабело с каждой каплей, и Юна ощущала, как душа дракона, превращаясь в густую смолу, уходит из агонизирующего тела. Ей нестерпимо хотелось приблизиться, поймать на ладонь кусочек запретного «янтаря», еще не застывший… не утративший волшебства жизни.
Рикон смотрел прямо на нее, будто догадывался о мыслях младшей сестры. Девочка успела перепугаться, прежде чем поняла, что брат вряд ли ее видит: выцветшие от боли глаза стали такими же пустыми, как стеклянная реторта в руках одного из лекарей.
На бледном лбу серебрилась испарина. Волосы слиплись. Светлые, как у нее самой, светлее стен и занавесей. Белые — вроде так называла цвет ее кос няня Свен. Свежевыпавший снег в солнечный день просинца. Юна была уверена, что Серой Госпоже — едва различимой тени у изголовья — тоже нравится этот цвет. Тонкие призрачные пальцы ласково перебирали инистые пряди, обещая скорое избавление от мук, желанный покой.
— Хаос! Кто пустил сюда ребенка! — незнакомый резкий голос раздался над ухом, напугав, разрушив волшебство.
— Простите, госпожа. Моя вина, не углядела, да вы сами видите, что творится! Рикона же я с пеленок… А юная леди небось одна проснулась и испугалась. Понимаете, девочка, бедняжка, слепа с рождения…
Той, что ворвалась в комнату, не было дел до путаных оправданий старой гувернантки. Целительница из Южного Храма четко и быстро давала указания местным лекарям. Дрогнули, изменяясь, магические поля, сердито зашипело зелье в стакане.
Няня Свен догадалась, что только мешается.
— Идем, детка. Нечего тебе здесь находиться.
Юна желала вернуться, ухватить хотя бы еще одно мгновение «чуда», но пухлые руки настойчиво подталкивали ее к лестнице.
Дыхание за спиной угасло. Сквозняком прошуршало по коридору, взъерошило волосы, попрощавшись, скользнуло в щель под дверью, чтобы устремиться в небо, в Последний Предел.
Тьма сгустилась окончательно, соткалась из растерянного молчания лекарей, бессильной ругани целительницы, плача матери и пьянящего аромата лилий.
С тех пор смерть всегда для нее пахла лилиями.
***
Воспоминание о той ночи девочка долго берегла как самое драгоценное, самое заветное сокровище.
Юна понимала, что ей следует расстроиться из-за смерти старшего брата, испугаться, но почему-то оставалась безразличной.
Маленькой душой овладело одно-единственное желание — снова увидеть мир, скрытый от ее глаз за пеленой тьмы. Не представляя, как рассеять эту пелену, она раз за разом, кусочек за кусочком восстанавливала подробности «чуда», врезая в память каждую мелочь, боясь потерять даже малейшую деталь.
Несколько дней она ходила ошеломленная, погрузившись в себя. Занятые собственными переживаниями взрослые не замечали или списывали ее заторможенность на скорбь по погибшему Рикону. Но из злополучной комнаты, куда Юна проникла, надеясь связать зримые воспоминания с тем, что говорили ей чуткие пальцы, девочку, к ее большому разочарованию, все же выгнали.
Дни сменялись днями.
Грусть утихла, слезы иссохли, и дом Иньлэрт снял траур.
Несмотря на все старания Юны, «картинка» начала выцветать, смазываться, как смазываются, удаляясь, голоса разговаривающих людей, исчезают в неясном галдеже толпы, как растворяются запахи, разметанные ворвавшимся в комнату ветром. Девочка впадала в отчаяние, потерянно часами бродила по дому в поисках того, что привело бы к «чуду», но зов, разбудивший ее далекой ночью, молчал.
 
Наконец Юна смирилась.
А потом ей исполнилось десять, и она впервые убила сама…
***
У старого Ву лубяная нога,
Медаль за отвагу и внук.
Живет на горе, водит коз за рога
И ест от запоров урюк.
За стеной два мальчишечьих голоса звонко и фальшиво орали незатейливую песенку, компенсируя громкостью полное отсутствие слуха. Я недовольно, не желая разлеплять глаза, зарылась лицом в подушку, натягивая одеяло на голову. Еще полчаса, пожалуйста.
Мир под мои «хотелки» подстраиваться, как обычно, не собирался.
— Леди Лаанара, пора вставать!
Лаанара? Кто это? Балансируя на тонкой грани между явью и снами, я не сразу вспомнила свое имя. Пелена прошлого медленно рассеивалась, уступая власть настоящему — кружевным тенетам полога над широкой кроватью, бледному утреннему свету, сочащемуся в окно, серьезному лицу Лоретты.
Когда я успела вернуться в собственную спальню?
Почему никто не заметил?!
Не обратил внимания на пробуждающуюся силу маленького чудовища!
— Надеюсь, вы не забыли про аудиенцию у Повелителя Севера? Эсса Исхард обещал зайти через час.
Я кивнула, показывая, что приняла слова когтя к сведению. Неохотно выползла из-под одеяла. Алис приоткрыла один глаз, перебралась на нагретое моей бренной тушкой место и продолжила дремать, вызывая стойкой чувство зависти к беззаботному существу, у которого нет никаких проблем и дел. Сама виновата, что не выспалась: нечего шляться посреди ночи где ни попадя.
Тазик для умывания уже ждал вместе с чистым полотенцем. Судя по клубящемуся над водой пару, принесли его недавно. Зеркало отразило заспанную физиономию с мутным ошалевшим взглядом. Косы, собранные Харатэль, за ночь слегка растрепались, но смотрелись по-прежнему прилично — я несколько секунд размышляла, оставить ли все как есть или попросить Кину переплести. Кстати о служанке?
В обозримом пространстве ее не наблюдалось, но не успела я поинтересоваться у Лоретты, куда пропала приставленная ко мне Исхардом девушка, как та вошла в гостиную с нагруженным завтраком подносом. Заметив меня, горничная почтительно склонила голову.
— Доброе утро, эсса.
В открытую дверь влетел очередной куплет «побудочной» песни.
У мудрого Ву есть наука одна:
Коль слаб ты, но жизнь дорога,
Глупца, гордеца привлекает война,
А умный изучит врага…
Изучит врага? Сегодня я узнала о Юнаэтре немного больше. «Я вижу тебя, Кристофер тиа Элькросс», — так сказала Вестница во время дуэли на поляне у портала.
Вижу твою смерть.
Странный сон, неожиданно показавший не будущее, а прошлое, принес ответы и новые вопросы. Слепота Юнаэтры — побочный эффект ее гибельного дара или все-таки, как меня уверяли раньше, предосторожность лиаро, и почему эта предосторожность не сработала? Могла ли смерть старшего брата послужить спусковым крючком для «пробуждения» Вестницы? О чем думали те, кто принес умирающего воина в дом, где растили «меч»? И главное, правда ли мне приснилось прошлое или увиденное — плод разыгравшейся фантазии?
Разбираться с загадками, как всегда, буду позже, а пока внимания требовали насущные дела, одно из которых по имени Кина замерло передо мной.
В приветствии служанки я услышала невысказанный вопрос: в самом ли деле утро считать добрым? За вежливостью скрывалось напряжение. Я была для нее такой же неизвестной величиной, как и она для меня.
 
— Здравствуй, — я улыбнулась в ответ.
Нам предстояло жить бок о бок несколько месяцев, неплохо бы узнать девушку получше. Постараться если не подружиться, то хотя бы достичь благосклонности. Хватит с меня вежливой неприязни Нихамады и ее дочери. Если особняк Иньлэрт превратится в поле боевых действий, это принесет только лишние хлопоты.