Право на жизнь (СИ)

Я долго ворочалась, ища удобную позу, но то ли перина была слишком мягкой, то ли мешало волнение перед завтрашней аудиенцией у Владыки Севера, то ли ворох мыслей, оставшихся от «семейного» ужина.
Нет ничего несуразнее встреч, когда абсолютно незнакомые драконы делают вид, что счастливы находиться в обществе друг друга. Положим, простодушная Аара действительно обрадовалась невестке, чего нельзя сказать о хозяйке дома и ее дочери. Чем я не угодила младшей сестре Юнаэтры? Или стремление к пакостям и нелюбовь к одной рыжеволосой жрице из Южного Храма просто у них в крови?
Могли ли Павайка и ее мать поддерживать связь с «мечом»?
Я сердито прикусила губу, разозлившись на саму себя. Внешнее сходство ничего не значит! Не впадай в паранойю, Ланка! Только бояться малолетних шкодниц мне недоставало!
Юнаэтра покинула дом задолго до рождения сестры. Вряд ли Вестница испытывает сентиментальные чувства к семье, если даже Исхард на протяжении долгих лет верил в ее смерть и обвинял в этом Рика. Да и Харатэль после произошедшего в Подковке вряд ли бы снова позволила мне угодить в руки врага, а значит, в Иньтэоне безопасно.
Спи, Лана! Завтра трудный день.
Не хватало… шуршания песка за окном, усыпанного южными звездами неба, ощущения дома. Я крепче обняла Алис, зарываясь носом в теплый мех. Спутница неуверенно мурлыкнула, разделяя овладевшую мной, едва я переступила порог особняка, неясную тревогу, для определения которой у меня не получалось подобрать слова.
Юнаэтра. Спальни, гостиные, коридоры еще помнили о Вестнице — потому настороженно и даже враждебно встречали ту, что создана противоположностью «меча».
Чужая комната, чужая семья, чужая территория, на которую я беззастенчиво вторглась… или же меня приволокли, как притаскивают на аркане укрощенных бунтарей к ногам святой королевы Чиши. Едва я закрывала глаза, мне мерещился хрустальный смех среброкосой ведьмы.
Наверно, я просто схожу с ума.
Промаявшись полчаса, я слезла с кровати, набросила кофту на плечи. Возможно, небольшая прогулка и глоток свежего воздуха позволят мне уснуть? Или же отыскать кухню и попросить заварить чай с ромашкой?
— Эсса, что-то случилось? — встрепенулась Лоретта, стоило мне покинуть спальню. Ну и чуткий сон у когтей!
— Все в порядке. Сопровождать меня не нужно, — остановила я потянувшуюся за одеждой женщину, — и дожидаться тоже. Отдыхай. Я скоро вернусь.
Мало, сама не сплю, так и другим не даю. Да и молчаливое присутствие Лоретты явно не то, что требовалось мне нынешней ночью.
Лампы в коридоре слабо тлели, давая ровно столько света, чтобы не натыкаться на стены. Я замерла в нерешительности, разрываясь между желанием найти благодарного слушателя, поделиться тревогами и одиночеством, позволяющим хоть на время избавиться от всех масок.
С кем я могу быть достаточно откровенна в этом доме?
С кем должна откровенничать молодая жена, как не с будущим мужем?
Дурацкая шутка.
Исхард, несомненно, внимательно выслушает все, что я решусь сказать. А дальше… Если женщина приходит к мужчине посреди ночи в поисках утешения, это однозначный, всем понятный намек.
После того поцелуя мы ни разу не оставались наедине. Я окружала себя служанками и знакомыми, избегала свиданий под любыми, порой нелепыми предлогами и, к разочарованию жениха, оказалась скупа на лобзания и иные нежности. Каждый раз, когда меня осторожно, словно боясь разбить, обнимали холеные руки наследника рода Иньлэрт, я невольно вспоминала другие — уверенные, с мозолями от клинков… теплые. Ледяному лорду не повезло: ему досталась невеста с оледеневшим сердцем.
Готова ли я к тому, что однажды должно произойти?
Брачное ложе. Нечто сакральное заключено в месте, где девушка, издревле отдавая невинность в знак подтверждения принесенных клятв, становилась женщиной, а после и матерью.
В нынешние времена нравы смягчились, и драконицы не хранят непорочность до свадьбы, что раньше частенько совпадала с совершеннолетием, а бастарды носят родовое имя наравне с законными наследниками. И все-таки первой физической близости многие по-прежнему придают огромное значение, потому как она оставляет в ауре след не меньший, чем первый разделенный полет. Северный эсса — приверженец церемониалов и старых традиций — вряд ли покусится на мое девичество до оглашения супружеских клятв.
 
Если я не спровоцирую его сама.
Пальцы невольно схватились за кулон, в горле пересохло. Тело еще помнило волну жара после приветственного поцелуя Рика по возвращению из Синскай — овладевшее мной нестерпимое желание слиться с мужчиной воедино. Тогда сомнений не было. Я представила на месте темноглазого демона ледяного лорда и содрогнулась.
Буду ли я когда-нибудь готова разделить ложе и небо Исхарда?
Светильники на стенах мерцали, перемигивались. Казалось, огоньки знают какую-то тайну и потешаются над чужой неосведомленностью. Сквозняк мазнул по голеням, скрипнул приоткрытой дверью в конце коридора, словно приглашая в гости.
К кому?
Неожиданно меня потянуло туда. Я прокралась мимо запертых спален, осторожно заглянула в чужие покои. Забавно получится, если леди Нихамада забыла закрыть дверь и мы столкнемся с ней нос к носу.
Темнота хоть глаз выколи, лишь тонкая полоска лунного света пробивалась по краю плотных портьер. В ночной тишине смеялись-звали хрустальные колокольчики ловца снов.
Ю-на, ю-на, ю-на-ю-на-ю-на.
Неужели… ее комната?
Чья-то рука толкнула в спину, заставляя шагнуть во тьму.
  
Глава третья
 
Первое, что увидела маленькая Юна, была смерть.
Когда привычную тишину, сотканную из шелеста снегопада за окном, потрескивания дров в камине, жалоб рассохшегося кресла-качалки, редких всхрапываний и других столь же привычных и безобидных шорохов и скрипов, когда эту скучную тишину нарушает гром падающих предметов, отчаянное верещание птиц, вой кота и сонная ругань няни Свен, пятилетней девочке, доламывающей на ковре куклу, впору навострить любопытные уши.
Застонала, разлетаясь на черепки, ваза. Скорей всего, та в углу, пузатая и шершавая, из необожженной глины: гибнущий фарфор поет гораздо звонче. Нечто грузно приземлилось на пол. Пискнув, смолкла канарейка. Кот, теплый и тяжелый, врезался в бок, едва не повалив девочку, метнулся прочь, удирая от разъяренной гувернантки.
Юна осталась сидеть. Растерянная, ошеломленная… испуганная. Привычная тьма, уютная, безграничная и единственно знакомая с рождения, на мгновение рассеялась, сменилась… чем-то иным, и для описания этого у малышки не нашлось слов.
Хлопнула дверь. В коридоре, точно морской прибой, зарождался шум. Звучали вопросы. Пели половицы — трень-трень, трень-трень, трень-трень, трень-трень — возвещая о приближении матери. Шаги отца и дяди более весомые. Тетя постоянно пришаркивала левой ногой. А кузен Исхард то дурачился и подкрадывался практически бесшумно, то топотал как табун взбесившихся мустангов.
— Свен, что случилось? Вьюна?
«Мать встревожена», — мысль мелькнула и исчезла, не вызвав никакого отклика. Как и само появление Нихамады, хотя в ином случае Юна не преминула бы забраться к ней на колени — вечно занятая леди-мать до обидного редко заходила в детскую. Но сейчас девочку больше занимало то, что происходило внутри нее, а не снаружи. Она боялась и одновременно хотела снова… увидеть?
— Простите, леди, моя вина! Не углядела! Это все кот, Хаос его побери! Он давно около клетки ошивался! Рыжий одноглазый бандит с разорванным ухом! Говорила Кине, чтобы не пускала паршивца в дом?! Говорила! Как об стенку горох!
 
Расстроенное бормотание няни Свен напоминало гудение шмеля — назойливое и бестолковое, неинтересное.
Ладонь, которой Юна оттолкнула усатую морду, была липкой и влажной. Девочка поднесла пальцы к носу, понюхала. Пахло лилиями. Нет, конечно, по-другому, но почему-то ей сразу вспомнился аромат хрупких чашечек с шелковыми лепестками, которые Кина, кухаркина дочка, называла цветами мертвых.