"Перевал Дятлова". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)

В общем, пройдусь еще. Дойду до Александро-Невского собора – бывшего, как я помнила с детства, краеведческого музея. Во дворе там долгие годы стоял танк, и мы лазали по нему с братом – это было увлекательно и страшно.
Здесь уже не так много машин.
Мимо нищих, матерящихся в споре за лучшее место и моментально сменивших риторику при моем появлении, мимо трех старых автомобилей, припаркованных чуть ли не под иконой на воротах, мимо граждан, ковыляющих по ледяным дорожкам, я прошла на церковную территорию и встала у входа в храм.
Оттуда вышли невысокая старуха в черной косынке и молодой человек. Оба крестились истово.
Я бы тоже хотела так… Завидую тем, кто искренне верует, не изображая несуществующих чувств, не подделывая эмоции. Легко представить себе, каким мощным подспорьем может стать собственная вера. В принципе, только она способна оправдать и объяснить все, даже самые нелепые и страшные события жизни.
Верующим людям не страшно умирать, они думают, что их ждет лучшая жизнь – где-то там, далеко.
А я не могу. Не знаю, что тому виной – атеистическое воспитание, которое досталось всему моему поколению, или не те книжки, читанные в детстве?.. Как бы мне хотелось поверить, что после смерти будет что-то еще. С детства боюсь смерти, даже не самого этого факта, а другого – после смерти не бывает ничего. Меня мучили кошмары про это самое ничего, оно представлялось мне чем-то вроде полой статуи, в которую меня поместят, так что складки мрамора повторят черты лица, и будет нечем дышать. В детстве я даже маме не могла объяснить, что именно меня пугает, просто спрашивала:
– Мама, я умру?
– Нет, – говорила мама. И я успокаивалась.
А потом одна знакомая сказала:
– Все обязательно умрут. В чем-то другом можно сомневаться, но смерти еще никому не удавалось избежать.
Правда этих простых слов меня просто убила.
И с годами страх не пропал. Я всего лишь научилась жить с ним.
Советская мораль меня не устраивала – дескать, надо совершить подвиг или какое-нибудь там открытие, чтобы народ запомнил мою личность и отождествлял бы с ним. Да наплевать! Какая разница, если мое тело к тому времени перестанет существовать, а душа… Кто сказал, что душа существует? Пока что в этом расписываются только дешевые газеты, из тех, что оставляют краску на пальцах…
Несколько лет назад, на Святках, одна моя подруга позвала гостей, и мы – четыре вполне взрослые и самостоятельные девицы – устроили спиритический сеанс. Написали буквы на круге из ватмана, зажгли свечи и начали крутить блюдце. То есть мы его не крутили – оно натурально ездило само по себе и «писало» с помощью наших букв всякую чушь. Мы всего лишь держали руки в нескольких сантиметрах от этого блюдца, причем я готова поклясться, что никто из девчонок к нему не прикасался.
Сначала мы вызвали дух Беллинсгаузена. Почему именно Беллинсгаузена, я не помню. Но он пришел и долго, обстоятельно отвечал на все наши глупые вопросы: когда я выйду замуж? сколько у меня будет детей?
Помню, как спрашивала Наташка – очень серьезно и вежливо, будто на приеме у врача:
– Скажите, пожалуйста, мой жених будет богатым?
Потом мы «отпустили» Беллинсгаузена и вызвали дух поэта Николая Олейникова. И вот тут начались очень странные вещи. Блюдце просто летало по ватману и составляло слова, которые оказались олейниковскими стихами! Я потом специально проверила по книжке: он «читал» нам про жука-антисемита. Вряд ли кто-то из моих подруг мог знать это произведение.
Потом дух остановился, перевел дух и написал одно слово: Шлюхи.
Наташка побелела и спросила:
– Мы вам не нравимся?
И он ответил: Люблю.
Предсказания не сбылись. Наташка, которой пообещали «полную чашу» во всех смыслах, до сих пор одна, да и у остальных девчонок, включая меня саму, всё остается по-прежнему или даже становится хуже. И мы часто спрашиваем друг у друга: что это было? Массовый психоз? Истерика? Или кто-то из нас всё же крутил блюдце?
После того случая я тоже ходила в церковь и поставила две свечи – за упокой души Фаддея Беллинсгаузена и Николая Олейникова, теней, которые мы, глупые девицы, потревожили.
 
И мне всё равно кажется, что Олейникову понравилось с нами болтать.
Как они живут там, эти души? Откуда мы их вызвали? Почему они не вселяются заново в тела новорожденных младенцев? Ведь, если рассудить здраво, зачем создавать новые души для новых людей? Лучше брать старые. Экономика души! А если душа уж совсем негодная, тогда ее можно оставить на вечное поселение в аду. Но таких ведь мало, в основном все люди – почти все – достойны жизни.
По телевизору показывали как-то индуистские похороны в Непале, в храме Пашупатинат. Индуисты поджигают своих покойников на берегу священной реки и потом радуются тому, что у души начинается новая жизнь. Та, которую человек заслужил в прежней.
Мне никогда не пришло бы в голову радоваться, когда кто-то умер.
Единственное, что я знаю о смерти – она похожа на то редкое чувство покоя, которое иногда приходит перед самым глубоким сном. Когда становится всё равно, проснешься ты или нет.
Вот о чем я думала, глядя на храм. Крестившаяся пара давно ушла, и я была почти одна во всем церковном дворе.
Бабушка окрестила меня в каком-то совсем невменяемом возрасте, поэтому я спокойно захожу в храм, даже иногда молюсь – как умею – и ставлю свечи.
Теперь я решила поставить девять свечей.
Спросила у строгой старушки, которая продавала при входе церковную литературу, иконки и свечки:
– Можно ставить свечу, если человек некрещеный?
– Можете поставить, помолиться, а вот у алтаря поминовение заказывать нельзя.
Я не уверена в том, что все дятловцы были некрещеными. Время для людей религиозных было тяжелым, но многие крестили детей тайно. Наверняка крещеной была Зина – она родом из деревни, – да и многие другие тоже. Но я ведь не знала этого точно.
Купила не девять, а десять свечей – захотелось поставить одну за здравие. Бывшего мужа Вадика.
Когда я подошла к распятию, где ставили свечки за упокой, руки мои стали скользкими от воска.
Я ставила свечки одну за одной, они стояли ровно, и пламя вытягивалось высоко.
Упокой, Господи, душу раба твоего Игоря и всех сродников и благодетелей моих, прости им все их прегрешения вольныя и невольныя и даруй им Царствие Небесное ныне и присно и во веки веков. Аминь.
Я прочла молитву ровно девять раз. Мне вправду хотелось, чтобы Господь услышал меня, я ведь не совсем пропащий человек.
С последней свечой пошла к другой иконе, и тут случилась неожиданная вещь. Свеча погнулась у меня в руке, я хотела ее выправить, разогнув обратно, но она разломилась на две половинки, скрепленные фитилем. Я растерялась. Выбрасывать свечку не хотелось…
Пришлось вырвать фитиль из одной половинки и поставить свечу – в два раза укороченную и с длинным хвостиком – перед иконой. Она загорела ровно и ярко, но я всё равно подумала, что это дурной знак: не быть нам с Вадиком вместе.
Оставшуюся, бесполезную для зажигания, половинку свечи я положила в сумку. И пошла к выходу, мелко и неумело крестясь.
  
12.
 
Дома соскучился Шумахер. Когда я ухожу, он садится на подоконник и долго смотрит в окно на птичек. Мне хорошо видны с улицы его пушистые щеки. Мы с ним немножко пообщались, потом я быстро заварила свежего чаю и пошла претворять свой сон в жизнь.
Эмиль Сергеевич ясно распорядился «найти картонный конвертик». Ничего сложного – в сумке было только два таких, и оба – из квартиры соседа. В первом конверте лежала пачка ксерокопий, часть которых дублировала документы, полученные мной от Светы. А вот из второго я достала свеженькие, недавно распечатанные на хорошем принтере листы. Это был современный текст, но никаких сомнений, он также касался дятловцев.
  
Словарь
 
1959
   
А
 
АКСЕЛЬРОД, МОИСЕЙ АБРАМОВИЧ – мастер спорта по туризму, руководитель группы студентов УПИ, работавшей в составе экспедиции, отправленной из Екатеринбурга в Ивдельский район на поиски пропавшей группы Дятлова. Группу Аксельрода забросили на вертолете к г. Отортен в числе первых, в феврале 1959 года.