Полуночные поцелуи (ЛП)

— Но сейчас все внимание приковано к тебе.
Он не имеет в виду это в том смысле, в каком это звучит. Я знаю это. Я знаю, он имеет в виду, что он здесь со мной и только со мной несмотря на то, что Отис спрятан в моем шкафу.
Но его неудачный выбор слов имеет непреднамеренные последствия. Это служит напоминанием нам о том, что я единственная, кто когда-либо получит внимание моего отца. Нет другого ребенка, с которым я могла бы разделить это, и это делает всю ревность, которую я когда-либо питала к Жюльену, какой бы детской и невинной она ни была, отвратительной.
— На самом деле я хотел поговорить с тобой о нем, — тихо говорит папа. Он берет свою скомканную салфетку и вытирает рот, глядя на что угодно, только не на меня.
Мое сердце бешено колотится в груди.
— Что случилось? — щебечу я, изо всех сил стараясь звучать оптимистично, а вовсе не враждебно и недоверчиво.
Тем не менее, он затрагивает эту тему с чрезмерной осторожностью.
— Я не знал, что ты работаешь с детьми с нарушениями речи, — осторожно говорит он, как будто пробуя каждое слово на вкус, прежде чем произнести его.
Мое беспокойство растет.
— В самом деле? Я думала, что сказала тебе, — Это наглая ложь. Я рассказала маме и предположила, что миссис Снитчи-Снитч проинформирует моего отца о моем решении о карьере. Я доверилась ей только по необходимости, потребовав ее разрешения как бывшего генерального директора записать ее в качестве «профессиональной» рекомендации. В то время она была ободряющей и милой по этому поводу и с тех пор неоднократно пыталась поднять эту тему. Я всегда останавливаю, не желая говорить по этому поводу или вникать в свои мотивы.
— Нет, ты этого не делала.
Интересно, почему. Но я остаюсь явно невозмутимой, моя реакция беспечна.
— Это не так уж и важно. Ты уже знал, что я хотела быть учителем.
— Да, но дело не только в этом, — он делает глоток своего напитка, прежде чем поставить его на стол, и продолжает с придыханием, словно в благоговейном страхе: — Это означает, что ты двигаешься дальше.
Какая забавная концепция: двигаться дальше. Как кто-то может отойти от события, которое является неотъемлемой частью его существования?
— Э-э, я полагаю, — в стольких словах я пытаюсь дать понять, насколько сильно я не хочу вести этот разговор.
Он не получает памятку. Или, может быть он выбрасывает это в мусорное ведро просто потому, что может. Потому что он Фарид Сахнун.
— Тогда можешь сказать, готова ли ты прийти на игру в следующие выходные? — папа умоляет скорее насмешливо, чем мягко. — Это важно, и твоя мама была бы рада, если бы ты была там, — он поджимает губы и вздыхает. — Я бы хотел, чтобы ты была там.
С тех пор как он начал свою работу в качестве главного тренера футбольного отдела «Риверсайда», мой отец ни разу не просил меня прийти ни на одну из его игр. Бремя требования моего присутствия всегда ложится на плечи моей матери и всегда осуществляется с помощью текстовых сообщений.
Но вот он здесь, спрашивает меня, как будто это его право, и это знаменательный день, когда я определенно скажу «да».
Шутка с ним.
— Я так не думаю, — я чувствую, как мое лицо искажается от явного презрения. Я нахожусь в состоянии повышенной готовности, это неприятное чувство в моем животе сжимается еще сильнее.
Сохраняя спокойствие, папа отвечает. Каждое слово, которое он произносит, очевидно, подобрано с точностью, подача продумана.
— То есть ты хочешь сказать мне, что можешь работать с детьми, которые напоминают тебе Жюльена, но ты не можешь прийти ни на одну игру? Ты не можешь наблюдать за своим отцом с трибун и подбадривать его? — я по-прежнему не моргаю, и его смуглые щеки краснеют. — Я вырастил тебя. Я заботился о тебе, когда ты была моложе. Я терплю твое незрелое поведение и постоянные неудачи. Тем не менее, я люблю тебя, и я прошу тебя об одной вещи. Прийти на игру. И ты даже этого не можешь сделать? Это странно, не так ли?
Если бы он накричал на меня, я не думаю, что пришла бы в такую ярость.
 
Забавно, как семья может действовать тебе на нервы. Они делают это лучше, чем любой незнакомец или друг. Они действуют человеку на нервы, их слова заставляют кровь закипать.
У него всегда был этот навык. К сожалению, мне еще предстоит выработать здоровый механизм совладения, чтобы бороться со своим раздражением. Вот почему, когда я говорю, это исходит из места чистого отвращения. Я хочу поделиться с ним своей болью и гневом за все те разы, когда он так бесцеремонно делился своими непрошеными мыслями и советами.
— В этом нет ничего странного. Быть рядом с детьми, которые напоминают мне о его жизни, отличается от того, чтобы быть на поле, рядом с человеком, который напоминает мне, почему он умер.
Вот оно.
Несправедливо возлагать всю вину на моего отца, не тогда, когда я разделяю это. Это несправедливо, но это то, что я чувствую: печаль и презрение теперь плетут для меня совершенно другую историю.
В этой истории, сфабрикованной моей болью, Жюльен жив, потому что он не играет в футбол. Он не пытается пойти по стопам моего отца. Он не работает над собой до изнеможения, чтобы быть достаточно хорошим. Он не мучается из-за своей «посредственности», не принимает близко к сердцу резкие слова и постоянный шквал критики, не утопает в наркотиках, чтобы избавиться от внутренней агонии и погнаться за моментом избавления от стресса.
В этой истории Жюльен жив, потому что мой отец — это не мой отец. Мой папа — просто Фарид Сахнун, уроженец Кабилии, американец, который не влюбился в футбол, а вместо этого усердно работал в другой, менее конкурентной карьере, чтобы обеспечить свою семью, любя их с состраданием, а не жесткостью.
Но это не реально.
Это внезапно, то, как рушатся наши хрупкие отношения. Напряжение этого момента рассеивается еще до того, как оно по-настоящему начинается. То, что я утверждала, едва касается поверхности того, что я чувствую — годы сдерживаемых эмоций вырвались наружу в одном резком обвинении, но, должно быть, этого было достаточно, потому что мой отец уже встал и вышел из квартиры, не сказав больше ни слова, гнев отразился на его лице, опустошение наполнило его глаза.
Сожаление не приходит ко мне сразу. На самом деле, я сохраняю свое возмущенное негодование, убирая тарелки и убирая посуду, игнорируя Рэйвен, чья озабоченность проявляется в потирании ног и прерывистом мяуканье. Все это время я думаю обо всех плохих вещах, которые мой отец когда-либо делал мне, Жюльену, и позволяю им подливать масла в огонь, чтобы оправдать мою жестокость.
Только когда я иду в ванную, я вспоминаю об Отисе, и вот так просто эта тема вылетает у меня из головы.
О, черт. Отис.
Распахнув дверцу шкафа, я смотрю вниз на мужчину, о котором идет речь.
Дерьмо.
— Привет, — я опускаюсь перед ним на колени.
В его глазах злоба, и даже когда он способен составлять связные фразы, он предпочитает молчание.
Я прочищаю горло и сверкаю виноватой, кривой улыбкой.
— Как у тебя дела?
Он хранит молчание, используя смертельный взгляд, чтобы выразить свои чувства.
— Это заняло больше времени, чем я ожидала.
Снова тишина.
— Он пришел, чтобы немного сблизить отца и дочь. — Что, вероятно, никогда больше не повторится, учитывая, чем обернулась эта попытка.
Еще больше тишины. Но на этот раз черты его лица смягчаются.
— Если это возможно, не мог бы ты просто забыть обо всем этом? — я имею в виду это более чем в одном смысле. Вероятность того, что он услышал то, что сказали мы с моим отцом, невелика, но если есть шанс…
В его глазах вспыхивает выражение, и его губы подергиваются, как будто он хочет что-то сказать.
— Если ты это сделаешь, я дам тебе все, что ты захочешь, — это награда для нас обоих.
Именно это предложение ломает его. Какой простой человек.
— Возьми розовую клейкую ленту и начинай репетировать фразу: отшлепай меня сильнее. Сегодня вечером ты будешь много кричать об этом.